Русская поэзия

Русская поэзия » Владимир Маяковский » Все стихи » Комментарии  Подпишись

Владимир Маяковский

Владимир Маяковский

Все стихи на одной странице


А все-таки

Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река - сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно - у меня изо рта
шевелит ногами непрожеванный крик.

Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я - ваш поэт.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
Меня одного сквозь горящие здания
проститутки, как святыню, на руках понесут
и покажут богу в свое оправдание.

И бог заплачет над моею книжкой!
Не слова - судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами под мышкой
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.
1914
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
1913
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Американские русские

Петров
     Капланом
за пуговицу пойман.
Штаны
     заплатаны,
             как балканская карта.
«Я вам,
      сэр,
        назначаю апойнтман.
Вы знаете,
       кажется,
            мой апартман?
Тудой пройдете четыре блока,
потом
     сюдой дадите крен.
А если
     стриткара набита,
                           около
можете взять
          подземный трен.
Возьмите
     с меняньем пересядки тикет
и прите спокойно,
             будто в телеге.
Слезете на корнере
              у дрогс ликет,
а мне уж
       и пинту
            принес бутлегер.
Приходите ровно
             в севен оклок,—
поговорим
       про новости в городе
и проведем
         по-московски вечерок,—
одни свои:
        жена да бордер.
А с джабом завозитесь в течение дня
или
  раздумаете вовсе —
тогда
     обязательно
             отзвоните меня.
Я буду
     в офисе».
«Гуд бай!» —
        разнеслось окрест
и кануло
      ветру в свист.
Мистер Петров
           пошел на Вест,
а мистер Каплан —
                на Ист.
Здесь, извольте видеть, «джаб»,
                           а дома
                            «цуп» да «цус».
С насыпи
       язык
          летит на полном пуске.
Скоро
    только очень образованный
                          француз
будет
     кое-что
           соображать по-русски.
Горланит
      по этой Америке самой
стоязыкий
       народ-оголтец.
Уж если
     Одесса — Одесса-мама,
то Нью-Йорк —
            Одесса-отец.
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Атлантический океан

Испанский камень
            слепящ и бел,
а стены —
      зубьями пил.
Пароход
      до двенадцати
                уголь ел
и пресную воду пил.
Повел
    пароход
         окованным носом
и в час,
сопя,
  вобрал якоря
            и понесся.
Европа
    скрылась, мельчась.
Бегут
    по бортам
         водяные глыбы,
огромные,
      как года.
Надо мною птицы,
      подо мною рыбы,
а кругом —
          вода.
Недели
    грудью своей атлетической —
то работяга,
        то в стельку пьян —
вздыхает
      и гремит
            Атлантический
океан.
«Мне бы, братцы,
к Сахаре подобраться...
Развернись и плюнь —
пароход внизу.
Хочу топлю,
хочу везу.
Выходи сухой —
сварю ухой.
Людей не надо нам —
малы к обеду.
Не трону...
          ладно...
пускай едут...»
Волны
   будоражить мастера:
детство выплеснут;
             другому —
                  голос милой.
Ну, а мне б
         опять
            знамена простирать!
Вон —
    пошло,
        затарахтело,
              загромило!
И снова
      вода
присмирела сквозная,
и нет
    никаких сомнений ни в ком.
И вдруг,
      откуда-то —
            черт его знает!—
встает
     из глубин
            воднячий Ревком.
И гвардия капель —
            воды партизаны —
взбираются
         ввысь
             с океанского рва,
до неба метнутся
          и падают заново,
порфиру пены в клочки изодрав.
И снова
      спаялись воды в одно,
волне
    повелев
         разбурлиться вождем.
И прет волнища
        с-под тучи
              на дно —
приказы
      и лозунги
            сыплет дождем.
И волны
      клянутся
            всеводному Цику
оружие бурь
      до победы не класть.
И вот победили —
           экватору в циркуль
Советов-капель бескрайняя власть.
Последних волн небольшие митинги
шумят
    о чем-то
          в возвышенном стиле.
И вот
    океан
        улыбнулся умытенький
и замер
      на время
            в покое и в штиле.
Смотрю за перила.
            Старайтесь, приятели!
Под трапом,
      нависшим
            ажурным мостком,
при океанском предприятии
потеет
    над чем-то
          волновий местком.
И под водой
      деловито и тихо
дворцом
      растет
          кораллов плетенка,
чтоб легше жилось
            трудовой китихе
с рабочим китом
       и дошкольным китенком.
Уже
  и луну
       положили дорожкой.
Хоть прямо
       на пузе,
            как по суху, лазь.
Но враг не сунется —
                  в небо
                       сторожко
глядит,
    не сморгнув,
            Атлантический глаз.
То стынешь
       в блеске лунного лака,
то стонешь,
        облитый пеною ран.
Смотрю,
    смотрю —
          и всегда одинаков,
любим,
    близок мне океан.
Вовек
    твой грохот
            удержит ухо.
В глаза
      тебя
        опрокинуть рад.
По шири,
      по делу,
            по крови,
                  по духу —
моей революции
         старший брат.
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Бродвей

Асфальт - стекло.
                 Иду и звеню.
Леса и травинки -
                 сбриты.
На север
        с юга
              идут авеню,
на запад с востока -
                    стриты.
А между -
         (куда их строитель завез!) -
дома
     невозможной длины.

Одни дома
         длиной до звезд,
другие -
        длиной до луны.
Янки
    подошвами шлепать
                     ленив:
простой
       и курьерский лифт.
В 7 часов
         человечий прилив,
В 17 часов
          - отлив.
Скрежещет механика,
                   звон и гам,
а люди замелдяют
                жевать чуингам,
чтоб бросить:
             "Мек моней?"
Мамаша
      грудь
           ребенку дала.
Ребенок
       с каплями из носу,
сосет
     как будто
              не грудь, а доллар -
занят
     серьезным
              бизнесом.
Работа окончена.
                Тело обвей
в сплошной
          электрический ветер.
Хочешь под землю -
                  бери собвей,
на небо -
         бери элевейтер.
Вагоны
      едут
          и дымам под рост,
и в пятках
          домовьих
                  трутся,
и вынесут
         хвост
              на Бруклинский мост,
и спрячут
         в норы
               под Гудзон.
Тебя ослепило,
              ты осовел.
Но,
   как барабанная дробь,
из тьмы
       по темени:
                 "Кофе Максвел
гуд
   ту ди ласт дроп".
А лампы
       как станут
                 ночь копать,
ну, я доложу вам -
                  пламечко!
Налево посмотришь -
                    мамочка мать!
Направо -
          мать моя мамочка!
Есть что поглядеть московской братве.
И за день
                в конец не дойдут.
Это Нью-Йорк.
             Это Бродвей.
Гау ду ю ду!
Я в восторге
            от Нью-Йорка города.
Но
  кепчонку
          не сдерну с виска.
У советски
          собственная гордость:
на буржуев
          смотрим свысока.
6 августа 1925, Нью-Йорк
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Бруклинский мост

Издай, Кулидж,
радостный клич!
На хорошее
         и мне не жалко слов.
От похвал
        красней,
            как флага нашего
                     материйка,
хоть вы
     и разъюнайтед стетс
                       оф
Америка.
Как в церковь
            идет
              помешавшийся верующий,
как в скит
       удаляется,
             строг и прост,
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Вам!

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как,-
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если он приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!
1915
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
» к списку
» На отдельной странице

Верлен и Сезан

Я стукаюсь
          о стол,
                о шкафа острия —
четыре метра ежедневно мерь.
Мне тесно здесь
               в отеле Istria —
на коротышке
            rue Campagne-Premiere.
Мне жмет.
       Парижская жизнь не про нас —
в бульвары
          тоску рассыпай.
Направо от нас —
                Boulevard Montparnasse,
налево —
        Boulevard Raspail.
Хожу и хожу,
          не щадя каблука,—
хожу
    и ночь и день я,—
хожу трафаретным поэтом, пока
в глазах
        не встанут виденья.
Туман — парикмахер,
                  он делает гениев —
загримировал
            одного
                  бородой —
Добрый вечер, m-r Тургенев.
Добрый вечер, m-me Виардо.
Пошел:
     «За что боролись?
                      А Рудин?..
А вы,
    именье
          возьми подпальни...»
Мне
   их разговор эмигрантский
                           нуден,
и юркаю
       в кафе от скульни.
Да.
   Это он,
         вот эта сова —
не тронул
         великого
                 тлен.
Приподнял шляпу:
                «Comment ca va,
cher camarade Verlaine?»1
Откуда вас знаю?
                Вас знают все.
И вот
     довелось состукаться.
Лет сорок
         вы тянете
                  свой абсент
из тысячи репродукций.
Я раньше
        вас
           почти не читал,
а нынче —
         вышло  из моды,—
и рад бы прочесть —
                   не поймешь ни черта:
по-русски дрянь,—
переводы.
Не злитесь,—
            со мной,
                   должно быть, и вы
знакомы
       лишь понаслышке.
Поговорим
         о пустяках путевых,
о нашинском ремеслишке.
Теперь
      плохие стихи —
                    труха.
Хороший —
          себе дороже.
С хорошим
         и я б
              свои потроха
сложил
      под забором
                 тоже.
Бумаги
      гладь
           облевывая
пером,
      концом губы —
поэт,
     как блядь рублевая,
живет
     с словцом любым.
Я жизнь
       отдать
             за сегодня
                       рад.
Какая это громада!
Вы чуете
        слово —
               пролетариат?—
ему
   грандиозное надо.
Из кожи
       надо
           вылазить тут,
а нас —
       к журнальчикам
                     премией.
Когда ж поймут,
              что поэзия —
                          труд,
что место нужно
               и время ей.
«Лицом к деревне»—
                 заданье дано,—
за гусли,
        поэты-други!
Поймите ж —
           лицо у меня
                      одно —
оно лицо,
         а не флюгер.
А тут и ГУС
           отверзает уста:
вопрос не решен.
               «Который?
Поэт?
    Так ведь это ж —
                    просто кустарь,
простой кустарь,
                без мотора».
Перо
    такому
          в язык вонзи,
прибей
      к векам кунсткамер.
Ты врешь.
        Еще
           не найден бензин,
что движет
          сердец кусками.
Идею
    нельзя
          замешать на воде.
В воде
      отсыреет идейка.
Поэт
    никогда
           и не жил без идей.
Что я —
       попугай?
               индейка?
К рабочему
          надо
              идти серьезней —
недооценили их мы.
Поэты,
     покайтесь,
              пока не поздно,
во всех
       отглагольных рифмах.
У нас
     поэт
         событья берет —
опишет
      вчерашний гул,
а надо
      рваться
             в завтра,
                     вперед,
чтоб брюки
          трещали
                 в шагу.
В садах коммуны
               вспомнят о барде —
какие
     птицы
          зальются им?
Что
   будет
        с веток
               товарищ Вардин
рассвистывать
             свои резолюции?!
За глотку возьмем.
                  «Теперь поори,
несбитая быта морда!»
И  вижу,
       зависть
              зажглась и горит
в глазах
        моего натюрморта.
И каплет
        с Верлена
                 в стакан слеза.
Он весь —
         как зуб на сверле.
Тут
   к нам
        подходит
                Поль Сезан:
«Я
  так
     напишу вас, Верлен».
Он пишет.
        Смотрю,
               как краска свежа.
Monsieur,
         простите вы меня,
у нас
     старикам,
              как под хвост вожжа,
бывало
      от вашего имени.
Бывало —
        сезон,
              наш бог — Ван-Гог,
другой сезон —
              Сезан.
Теперь
      ушли  от искусства
вбок —
не краску любят,
               а сан.
Птенцы —
        у них
             молоко на губах,—
а с детства
           к смирению падки.
Большущее имя взяли
                   АХРР,
а чешут
       ответственным
                    пятки.
Небось
      не напишут
                мой портрет,—
не трут
       понапрасну
                 кисти.
Ведь то же
          лицо как будто,—
                          ан нет,
рисуют
      кто поцекистей.
Сезан
     остановился на линии,
и весь
      размерсился — тронутый.
Париж,
      фиолетовый,
                 Париж в анилине,
вставал
       за окном «Ротонды».
1925
Примечания:
1. Comment ca va, cher camarade Verlaine? — Как поживаете, дорогой товарищ Верлен? (фр.) Обратно
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Взяточники

Дверь. На двери -
                 "Нельзя без доклада".
Под Марксом,
            в кресло вкресленный,
с высоким окладом,
                  высок и гладок,
сидит
     облеченный ответственный.
На нем
      контрабандный подарок - жилет,
в кармане -
           ручка на страже,
в другом
        уголочком торчит билет
с длиннющим
           подчищенным стажем.
Весь день -
           сплошная работа уму.
На лбу -
        непролазная дума:
кому
    ему
       устроить куму,
кому приспособить кума?
Он всюду
        пристроил
                 мелкую сошку,
везде
     у него
           по лазутчику.
Он знает,
         кому подставить ножку
и где
     иметь заручку.
Каждый на месте:
невеста -
в тресте,
кум -
в Гум,
брат -
в наркомат.
Все шире периферия родных,
и
  в ведомостичках узких
не вместишь
           всех сортов наградных -
спецставки,
           тантьемы,
                    нагрузки!
Он специалист,
              но особого рода:
он
  в слове
         мистику стер.
Он понял буквально
                   "братство народов"
как счастье братьев,
                    теть
                        и сестер.
Он думает:
          как сократить ему штаты?
У Кэт
     не глаза, а угли...
А может быть,
             место
                  оставить для Наты?
У Наты формы округлей.
А там
     в приемной -
                  сдержанный гул,
и воздух от дыма спирается.
Ответственный жмет плечьми:
                     - Не могу!
Нормально...
           Дела разбираются!
Зайдите еще
           через день-другой... -
Но дней не дождаться жданных.
Напрасно
        проситель
согнулся дугой.
- Нельзя...
           Не имеется данных!-
Пока поймет!
            Обшаркав паркет,
порывшись в своих чемоданах,
проситель
         кладет на суконце пакет
с листами
         новейших данных.
Простился.
          Ладонью пакет заслоня
- взрумянились щеки-пончики,-
со сладострастием,
                 пальцы слюня,
мерзавец
        считает червончики.
А давший
        по учрежденью орет,
от правильной гневности красен:
- Подать резолюцию!-
                    И в разворот
- во весь!-
            на бумаге:
                      "Согласен"!
Ответственный
             мчит
                 в какой-то подъезд.
Машину оставил
              по праву.
Ответственный
             ужин с любовницей ест,
ответственный
             хлещет "Абрау".
Любовницу щиплет,
                 весел и хитр.
- Вот это
         подарочки Сонечке:
Вот это, Сонечка,
                 вам на духи.
Вот это
       вам на кальсончики... -
Такому
      в краже рабочих тыщ
для ширмы октябрьское зарево.
Он к нам пришел,
                чтоб советскую нищь
на кабаки разбазаривать.
Я
 белому
       руку, пожалуй, дам,
пожму, не побрезгав ею.
Я лишь усмехнусь:
                 - А здорово вам
наши
    намылили шею!-
Укравшему хлеб
              не потребуешь кар.
Возможно
        простить и убийце.
Быть может, больной,
                  сумасшедший угар
в душе
      у него
            клубится.
Но если
       скравший
               этот вот рубль
ладонью
       ладонь мою тронет,
я, руку помыв,
             кирпичом ототру
поганую кожу с ладони.
Мы белым
        едва обломали рога;
хромает
       пока что
               одна нога,-
для нас,
        полусытых и латочных,
страшней
       и гаже
             любого врага
взяточник.
Железный лозунг
              партией дан.
Он нам
     недешево дался!
Долой присосавшихся
                   к нашим
                          рядам
и тех,
      кто к грошам
                  присосался!
Нам строиться надо
                  в гигантский рост,
но эти
      обсели кассы.
Каленым железом
              выжжет нарост
партия
     и рабочие массы.
1926
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Во весь голос

Первое вступление в поэму

Уважаемые
       товарищи потомки!
Роясь
    в сегодняшнем
        окаменевшем дерьме,
наших дней изучая потемки,
вы,
  возможно,
        спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
              ваш ученый,
кроя эрудицией
         вопросов рой,
что жил-де такой
        певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
       снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
         о времени
              и о себе.
Я, ассенизатор
          и водовоз,
революцией
       мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
       из барских садоводств
поэзии —
       бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
   дачка,
       водь
          и гладь —
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
       набравши в рот —
кудреватые Митрейки,
         мудреватые Кудрейки —
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н...»
Неважная честь,
         чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
                по скверам,
где харкает туберкулез,
где б... с хулиганом
              да сифилис.
И мне
    агитпроп
          в зубах навяз,
и мне бы
     строчить
         романсы на вас,—
доходней оно
        и прелестней.
Но я
  себя
    смирял,
        становясь
на горло
       собственной песне.
Слушайте,
      товарищи потомки,
агитатора,
       горлана-главаря.
Заглуша
      поэзии потоки,
я шагну
    через лирические томики,
как живой
       с живыми говоря.
Я к вам приду
        в коммунистическое далеко
не так,
    как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
       через хребты веков
и через головы
         поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
           но он дойдет не так,—
не как стрела
         в амурно-лировой охоте,
не как доходит
         к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
      трудом
           громаду лет прорвет
и явится
       весомо,
            грубо,
               зримо,
как в наши дни
         вошел водопровод,
сработанный
       еще рабами Рима.
В курганах книг,
             похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
  с уважением
          ощупывайте их,
как старое,
       но грозное оружие.
Я
 ухо
   словом
       не привык ласкать;
ушку девическому
          в завиточках волоска
с полупохабщины
       не разалеться тронуту.
Парадом развернув
            моих страниц войска,
я прохожу
       по строчечному фронту.
Стихи стоят
        свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
              и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
          к жерлу прижав жерло
нацеленных
       зияющих заглавий.
Оружия
    любимейшего
              род,
готовая
     рвануться в гике,
застыла
     кавалерия острот,
поднявши рифм
          отточенные пики.
И все
    поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
                     пролетали,
до самого
       последнего листка
я отдаю тебе,
         планеты пролетарий.
Рабочего
       громады класса враг —
он враг и мой,
          отъявленный и давний.
Велели нам
         идти
            под красный флаг
года труда
       и дни недоеданий.
Мы открывали
          Маркса
              каждый том,
как в доме
       собственном
             мы открываем ставни,
но и без чтения
           мы разбирались в том,
в каком идти,
         в каком сражаться стане.
Мы
  диалектику
        учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
          она врывалась в стих,
когда
   под пулями
         от нас буржуи бегали,
как мы
   когда-то
       бегали от них.
Пускай
    за гениями
           безутешною вдовой
плетется слава
          в похоронном марше —
умри, мой стих,
          умри, как рядовой,
как безымянные
       на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
         на бронзы многопудье,
мне наплевать
       на мраморную слизь.
Сочтемся славою —
       ведь мы свои же люди,—
пускай нам
       общим памятником будет
построенный
        в боях
            социализм.
Потомки,
     словарей проверьте поплавки:
из Леты
    выплывут
        остатки слов таких,
как «проституция»,
             «туберкулез»,
                     «блокада».
Для вас,
    которые
        здоровы и ловки,
поэт
  вылизывал
        чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
       я становлюсь подобием
чудовищ
     ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
           давай
              быстрей протопаем,
протопаем
       по пятилетке
              дней остаток.
Мне
  и рубля
       не накопили строчки,
краснодеревщики
       не слали мебель на дом.
И кроме
     свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
           мне ничего но надо.
Явившись
    в Це Ка Ка
            идущих
              светлых лет,
над бандой
       поэтических
              рвачей и выжиг
я подыму,
    как большевистский партбилет,
все сто томов
           моих
              партийных книжек.
1929-1930
В.В.Маяковский. Избранные произведения.
Библиотека поэта. Большая серия. 2-е изд.
Москва, Ленинград: Советский писатель, 1963
» к списку
» На отдельной странице

Военно-морская любовь

По морям, играя, носится
с миноносцем миноносица.

Льнет, как будто к меду осочка,
к миноносцу миноносочка.

И конца б не довелось ему,
благодушью миноносьему.

Вдруг прожектор, вздев на нос очки,
впился в спину миноносочки.

Как взревет медноголосина:
"Р-р-р-астакая миноносина!"

Прямо ль, влево ль, вправо ль бросится,
а сбежала миноносица.

Но ударить удалось ему
по ребру по миноносьему.

Плач и вой морями носится:
овдовела миноносица.

И чего это несносен нам
мир в семействе миноносином?
1915
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Вот так я сделался собакой

Ну, это совершенно невыносимо!
Весь как есть искусан злобой.
Злюсь не так, как могли бы вы:
как собака лицо луны гололобой -
взял бы
и все обвыл.

Нервы, должно быть...
Выйду,
погуляю.
И на улице не успокоился ни на ком я.
Какая-то прокричала про добрый вечер.
Надо ответить:
она - знакомая.
Хочу.
Чувствую -
не могу по-человечьи.

Что это за безобразие?
Сплю я, что ли?
Ощупал себя:
такой же, как был,
лицо такое же, к какому привык.
Тронул губу,
а у меня из-под губы -
клык.

Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь.
Бросился к дому, шаги удвоив.
Бережно огибаю полицейский пост,
вдруг оглушительное:
"Городовой!
Хвост!"

Провел рукой и - остолбенел!
Этого-то,
всяких клыков почище,
я не заметил в бешеном скаче:
у меня из-под пиджака
развеерился хвостище
и вьется сзади,
большой, собачий.

Что теперь?
Один заорал, толпу растя.
Второму прибавился третий, четвертый.
Смяли старушонку.
Она, крестясь, что-то кричала про черта.

И когда, ощетинив в лицо усища-веники,
толпа навалилась,
огромная,
злая,
я стал на четвереньки
и залаял:
Гав! гав! гав!
1915
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
» к списку
» На отдельной странице

Вывескам

Читайте железные книги!
Под флейту золоченой буквы
полезут копченые сиги
и золотокудрые брюквы.

А если веселостью песьей
закружат созвездия "Магги"-
бюро похоронныех процессий
свои проведут саркофаги.

Когда же, хмур и плачевен,
загасит фонарные знаки,
влюбляйтесь под небом харчевен
в фаянсовых чайников маки!
1913
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Вывод

Не смоют любовь
ни ссоры,
ни версты.
Продумана,
выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих стокоперстый,
клянусь -
люблю
неизменно и верно!
1922
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Гейнеобразное

Молнию метнула глазами:
"Я видела -
с тобой другая.
Ты самый низкий,
ты подлый самый..." -
И пошла,
и пошла,
и пошла, ругая.
Я ученый малый, милая,
громыханья оставьте ваши,
Если молния меня не убила -
то гром мне,
ей-богу, не страшен.
1920
Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов.
Москва: Художественная литература, 1988.
» к списку
» На отдельной странице

Гимн здоровью

Среди тонконогих, жидких кровью,
трудом поворачивая шею бычью,
на сытый праздник тучному здоровью
людей из мяса я зычно кличу!

Чтоб бешеной пляской землю овить,
скучную, как банка консервов,
давайте весенних бабочек ловить
сетью ненужных нервов!

И по камням острым, как глаза ораторов,
красавцы-отцы здоровенных томов,
потащим мордами умных психиаторов
и бросим за решетки сумасшедших домов!

А сами сквозь город, иссохший как Онания,
с толпой фонарей желтолицых, как скопцы,
голодным самкам накормим желания,
поросшие шерстью красавцы-самцы!
1915
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Город (Один Париж...)

Один Париж —
          адвокатов,
                 казарм,
другой —
       без казарм и без Эррио.
Не оторвать
       от второго
                глаза —
от этого города серого.
Со стен обещают:
«Un verr de Koto
donne de l'energie»1
Вином любви
         каким
             и кто
мою взбудоражит жизнь?
Может,
     критики
         знают лучше.
Может,
     их
      и слушать надо.
Но кому я, к черту, попутчик!
Ни души
      не шагает
              рядом.
Как раньше,
         свой
           раскачивай горб
впереди
      поэтовых арб —
неси,
   один,
      и радость,
             и скорь,
и прочий
      людской скарб.
Мне скучно
        здесь
            одному
                  впереди,—
поэту
    не надо многого,—
пусть
    только
         время
           скорей родит
такого, как я,
        быстроногого.
Мы рядом
       пойдем
          дорожной пыльцой.
Одно
   желанье
         пучит:
мне скучно —
           желаю
              видеть в лицо,
кому это
        я
         попутчик?!
«Je suis un chameau»2,
                в плакате стоят
литеры,
    каждая — фут.
Совершенно верно:
«Je suis»,—
           это
             «я»,
а «chameau» — это
             «я верблюд».
Лиловая туча,
        скорей нагнись,
меня
   и Париж полей,
чтоб только
        скорей
             зацвели огни
длиной
     Елисейских полей.
Во все огонь —
        и небу в темь
и в чернь промокшей пыли.
В огне
     жуками
         всех систем
жужжат
     автомобили.
Горит вода,
        земля горит,
горит
    асфальт
        до жжения,
как будто
        зубрят
            фонари
таблицу умножения.
Площадь
     красивей
          и тысяч
                дам-болонок.
Эта площадь
        оправдала б
каждый город.
Если б был я
        Вандомская колонна,
я б женился
на Place de la ConcordePlace de la Concorde — Площадь Согласия..
1925
Примечания:
1. Un verr de Koto donne de l'energie — Стакан Кото дает энергию (фр.). Обратно
2. Je suis un chameau — Я верблюд (фр.). Обратно
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Дешевая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман,
просто на прохожего гляжу ли -
каждый опасливо придерживает карман.
Смешные!
С нищих -
что с них сжулить?

Сколько лет пройдет, узнают пока -
кандидат на сажень городского морга -
я
бесконечно больше богат,
чем любой Пьерпонт Морган.

Через столько-то, столько-то лет
- словом, не выживу -
с голода сдохну ль,
стану ль под пистолет -
меня,
сегодняшнего рыжего,
профессора разучат до последних йот,
как,
когда,
где явлен.
Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе.

Склонится толпа,
лебезяща,
суетна.
Даже не узнаете -
я не я:
облысевшую голову разрисует она
в рога или в сияния.

Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
Я - пессимист,
знаю -
вечно
будет курсистка жить на земле.

Слушайте ж:

все, чем владеет моя душа,
- а ее богатства пойдите смерьте ей! -
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг
и самое мое бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклоненных соберет мировое вече,
все это - хотите? -
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

Люди!

Пыля проспекты, топоча рожь,
идите со всего земного лона.
Сегодня
в Петрограде
на Надеждинской
ни за грош
продается драгоценнейшая корона.

За человечье слово -
не правда ли, дешево?
Пойди,
попробуй,-
как же,
найдешь его!
1916
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Еду. Из цикла «Париж»

Билет —
       щелк.
          Щека —
               чмок.
Свисток —
       и рванулись туда мы,
куда,
    как сельди,
              в сети чулок
плывут
    кругосветные дамы.
Сегодня приедет —
            уродом-урод,
а завтра —
       узнать посмейте-ка:
в одно
    разубран
        и город и рот —
помады,
     огней косметика.
Веселых
    тянет в эту вот даль.
В Париже грустить?
              Едва ли!
В Париже
       площадь
             и та Этуаль,
а звезды —
       так сплошь этуали.
Засвистывай,
         трись,
              врезайся и режь
сквозь Льежи
       и об Брюссели.
Но нож
     и Париж,
         и Брюссель,
               и Льеж —
тому,
   кто, как я, обрусели.
Сейчас бы
        в сани
              с ногами —
в снегу,
     как в газетном листе б...
Свисти,
    заноси снегами
меня,
   прихерсонская степь...
Вечер,
   поле,
       огоньки,
дальняя дорога,—
сердце рвется от тоски,
а в груди —
         тревога.
Эх, раз,
      еще раз,
стих — в пляс.
Эх, раз,
     еще раз,
рифм хряск.
Эх, раз,
     еще раз,
еще много, много раз...
Люди
  разных стран и рас,
копая порядков грядки,
увидев,
     как я
         себя протряс,
скажут:
    в лихорадке.
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Из `Бюрократиады`

 СЕГОДНЯШНЕЕ

Высунув языки,
разинув рты,
носятся нэписты
в рьяни,
в яри...
А посередине
высятся
недоступные форты,
серые крепости советских канцелярий.
С угрозой выдвинув пики-перья,
закованные в бумажные латы,
работали канцеляристы,
когда
в двери
бумажка втиснулась:
"Сокращай штаты!"
Без всякого волнения,
без всякой паники
завертелись колеса канцелярской механики.
Один берет.
Другая берет.
Бумага взад.
Бумага вперед.
По проторенному другими следу
через замзава проплыла к преду.
Пред в коллегию внес вопрос:
"Обсудите!
Аппарат оброс".

Все в коллегии спорили стойко.
Решив вести работу рысью,
немедленно избрали тройку.
Тройка выделила комиссию и подкомиссию.
Комиссию распирала работа.
Комиссия работала до четвертого пота.
Начертили схему:
кружки и линии,
которые красные, которые синие.
Расширив штат сверхштатной сотней,
работали и в праздник и в день субботний.
Согнулись над кипами,
расселись в ряд,
щеголяют выкладками,
цифрами пестрят.
Глотками хриплыми,
ртами пенными
вновь вопрос подымался в пленуме.
Все предлагали умно и трезво:
"Вдвое урезывать!"
"Втрое урезывать!"

Строчил секретарь -
от работы в мыле:
постановили - слушали,
слушали - постановили...
Всю ночь,
над машинкой склонившись низко,
резолюции переписывала и переписывала
                              машинистка.

и...
через неделю
забредшие киски
играли листиками из переписки.

      МОЯ РЕЗОЛЮЦИЯ

По-моему,
это
- с другого бочка -
знаменитая сказка про белого бычка.

      КОНКРЕТНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Я,
как известно,
не делопроизводитель.
Поэт.
Канцелярских способностей у меня нет.
Но, по-моему,
надо
без всякой хитрости
взять за трубу канцелярию
и вытрясти.
Потом
над вытряхнутыми
посидеть в тиши,
выбрать одного и велеть:
"Пиши!"
Только попросить его:
"Ради бога,
пиши, товарищ, не очень много!"
1922
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Испания

Ты — я думал —
          райский сад.
Ложь
    подпивших бардов.
Нет —
     живьем я вижу
               склад
«ЛЕОПОЛЬДО ПАРДО».
Из прилипших к скалам сёл
опустясь с опаской,
чистокровнейший осёл
шпарит по-испански.
Всё плебейство выбив вон,
в шляпы влезла по нос.
Стал
   простецкий
          «телефон»
гордым
    «телефонос».
Чернь волос
          в цветах горит.
Щеки в шаль орамив,
сотня с лишним
          сеньорит
машет веерами.
От медуз
      воде синё.
Глуби —
       вёрсты мера.
Из товарищей
         «сеньор»
стал
  и «кабальеро».
Кастаньеты гонят сонь.
Визги...
     пенье...
          страсти!
А на что мне это все?
Как собаке — здрасите!
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Казань

Стара,
     коса
стоит
    Казань.
Шумит
    бурун:
"Шурум...
        бурум..."
По-родному
        тараторя,
снегом
     лужи
        намарав,
у подворья
       в коридоре
люди
   смотрят номера.
Кашляя
    в рукава,
входит
     робковат,
глаза таращит.
Приветствую товарища.

Я
 в языках
     не очень натаскан -
что норвежским,
          что шведским мажь.
Входит татарин:
            "Я
              на татарском
вам
  прочитаю
        "Левый марш".
Входит второй.
         Косой в скуле.
И говорит,
      в карманах порыскав:
"Я -
  мариец.
Твой
   "Левый"
дай
  тебе
    прочту по-марийски".
Эти вышли.
        Шедших этих
в низкой
    двери
       встретил третий.
"Марш
   ваш -
наш марш.
Я -
   чуваш,
послушай,
       уважь.
Марш
    вашинский
так по-чувашски..."

Как будто
        годы
           взял за чуб я -
- Станьте
     и не пылите-ка!-
рукою
   своею собственной
                 щупаю
бестелое слово
        "политика".
Народы,
   жившие,
      въямясь в нужду,
притершись
       Уралу ко льду,
ворвались в дверь,
                идя
                 на штурм,
на камень,
     на крепость культур.
Крива,
   коса
стоит
  Казань.
Шумит
   бурун:
"Шурум...
     бурум..."
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Канцелярские привычки

Я
 два месяца
         шатался по природе,
чтоб смотреть цветы
        и звезд огнишки.
Таковых не видел.
            Вся природа вроде
телефонной книжки.
Везде -
    у скал,
        на массивном грузе
Кавказа
    и Крыма скалоликого,
на стенах уборных,
               на небе,
                    на пузе
лошади Петра Великого,
от пыли дорожной
            до гор,
                где грозы
гремят,
    грома потрясав,-
везде
    отрывки стихов и прозы,
фамилии
      и адреса.
"Здесь были Соня и Ваня Хайлов.
Семейство ело и отдыхало".
"Коля и Зина
        соединили души".
Стрела
    и сердце
          в виде груши.
"Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Комсомолец Петр Парулайтис".
"Мусью Гога,
парикмахер из Таганрога".
На кипарисе,
        стоящем века,
весь алфавит:
        а б в г д е ж з к.
А у этого
        от лазанья
                талант иссяк.
Превыше орлиных зон
просто и мило:
            "Исак
Лебензон".
Особенно
       людей
           винить не будем.
Таким нельзя
        без фамилий и дат!
Всю жизнь канцелярствовали,
                    привыкли люди.
Они
  и на скалу
глядят, как на мандат.
Такому,
    глядящему
            за чаем
                с балконца
как солнце
        садится в чаще,
ни восход,
        ни закат,
            а даже солнце -
входящее
    и исходящее.
Эх!
  Поставь меня
             часок
                на место Рыкова,
я б
  к весне
      декрет железный выковал:
"По фамилиям
           на стволах и скалах
узнать
    подписавшихся малых.
Каждому
     в лапки
дать по тряпке.
За спину ведра -
и марш бодро!
Подписавшимся
          и Колям
               и Зинам
собственные имена
            стирать бензином.
А чтоб энергия
     не пропадала даром,
кстати и Ай-Петри
        почистить скипидаром.
А кто
   до того
        к подписям привык,
что снова
       к скале полез,-
у этого
     навсегда
          закрывается лик-
без".

Под декретом подпись
          и росчерк броский -
                  Владимир Маяковский.
1926, Ялта, Симферополь, Гурзуф, Алупка
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Ко всему

Нет.
Это неправда.
Нет!
И ты?
Любимая,
за что,
за что же?!
Хорошо -
я ходил,
я дарил цветы,
я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!

Белый,
сшатался с пятого этажа.
Ветер щеки ожег.
Улица клубилась, визжа и ржа.
Похотливо взлазил рожок на рожок.

Вознес над суетой столичной одури
строгое -
древних икон -
чело.
На теле твоем - как на смертном одре -
сердце
дни
кончило.

В грубом убийстве не пачкала рук ты.
Ты
уронила только:
"В мягкой постели
он,
фрукты,
вино на ладони ночного столика".

Любовь!
Только в моем
воспаленном
мозгу была ты!
Глупой комедии остановите ход!
Смотрите -
срываю игрушки-латы
я,
величайший Дон-Кихот!

Помните:
под ношей креста
Христос
секунду
усталый стал.
Толпа орала:
"Марала!
Мааарррааала!"

Правильно!
Каждого,
кто
об отдыхе взмолится,
оплюй в его весеннем дне!
Армии подвижников, обреченных добровольцам
от человека пощады нет!

Довольно!

Теперь -
клянусь моей языческой силою!-
дайте
любую
красивую,
юную,-
души не растрачу,
изнасилую
и в сердце насмешку плюну ей!

Око за око!

Севы мести и в тысячу крат жни!
В каждое ухо ввой:
вся земля -
каторжник
с наполовину выбритой солнцем головой!

Око за око!

Убьете,
похороните -
выроюсь!
Об камень обточатся зубов ножи еще!
Собакой забьюсь под нары казарм!
Буду,
бешенный,
вгрызаться в ножища,
пахнущие потом и базаром.

Ночью вскочите!
Я
звал!
Белым быком возрос над землей:
Муууу!
В ярмо замучена шея-язва,
над язвой смерчи мух.

Лосем обернусь,
в провода
впутаю голову ветвистую
с налитыми кровью глазами.
Да!
Затравленным зверем над миром выстою.

Не уйти человеку!
Молитва у рта,-
лег на плиты просящ и грязен он.
Я возьму
намалюю
на царские врата
на божьем лике Разина.

Солнце! Лучей не кинь!
Сохните, реки, жажду утолить не дав ему,-
чтоб тысячами рождались мои ученики
трубить с площадей анафему!

И когда,
наконец,
на веков верхи став,
последний выйдет день им,-
в черных душах убийц и анархистов
зажгусь кровавым видением!

Светает.
Все шире разверзается неба рот.
Ночь пьет за глотком глоток он.
От окон зарево.
От окон жар течет.
От окон густое солнце льется на спящий город.

Святая месть моя!
Опять
над уличной пылью
ступенями строк ввысь поведи!
До края полное сердце
вылью
в исповеди!

Грядущие люди!
Кто вы?
Вот - я,
весь
боль и ушиб.
Вам завещаю я сад фруктовый
моей великой души.
1916
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Кофта фата

Я сошью себе черные штаны
из бархата голоса моего.
Желтую кофту из трех аршин заката.
По Невскому мира, по лощеным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:
"Ты зеленые весны идешь насиловать!"
Я брошу солнцу, нагло осклабившись:
"На глади асфальта мне хорошо грассировать!"

Не потому ли, что небо голубо,
а земля мне любовница в этой праздничной чистке,
я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бо
и острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие мое мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта,-
я цветами нашью их мне на кофту фата!
1914
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Крым

Хожу,
   гляжу в окно ли я
цветы
    да небо синее,
то в нос тебе магнолия,
то в глаз тебе
           глициния.
На молоко
      сменил
           чаи
в сиянье
       лунных чар.
И днем
     и ночью
          на Чаир
вода
   бежит, рыча.
Под страшной
          стражей
              волн-борцов
глубины вод гноят
повыброшенных
         из дворцов
тритонов и наяд.
А во дворцах
         другая жизнь:
насытясь
      водной блажью,
иди, рабочий,
        и ложись
в кровать
великокняжью.
Пылают горы-горны,
и море синеблузится.
Людей
   ремонт ускоренный
в огромной
      крымской кузнице.
1927
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Левый марш

Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним.
Левой!
Левой!
Левой!

Эй, синеблузые!
Рейте!
За океаны!
Или
у броненосцев на рейде
ступлены острые кили?!
Пусть,
оскалясь короной,
вздымает британский лев вой.
Коммуне не быть покоренной.
Левой!
Левой!
Левой!

Там
за горами горя
солнечный край непочатый.
За голод
за мора море
шаг миллионный печатай!
Пусть бандой окружат нанятой,
стальной изливаются леевой,-
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Глаз ли померкнет орлий?
В старое станем ли пялиться?
Крепи
у мира на горле
пролетариата пальцы!
Грудью вперед бравой!
Флагами небо оклеивай!
Кто там шагает правой?
Левой!
Левой!
Левой! 
1918
Русская советская поэзия.
Под ред. Л.П.Кременцова.
Ленинград: Просвещение, 1988.
» к списку
» На отдельной странице

Лиличка!

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната -
глава в крученыховском аде.
Вспомни -
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще -
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя -
тяжкая гиря ведь -
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят -
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон -
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.
26 мая 1916, Петроград
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Любит? не любит? Я руки ломаю...

I

Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю разломавши
так рвут загадав и пускают по маю
венчики встречных ромашек
Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье
Пусть серебро годов вызванивает уймою
надеюсь верую вовеки не придет
ко мне позорное благоразумие

II

Уже второй
	должно быть ты легла
А может быть
	и у тебя такое
Я не спешу
	и молниями телеграмм
мне незачем
	тебя
	  будить и беспокоить

III

море уходит вспять
море уходит спать
Как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете
И не к чему перечень
взаимных болей бед и обид.

IV

Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою
Я не спешу и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить
как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете и не к чему перечень
взаимных болей бед и обид
Ты посмотри какая в мире тишь
Ночь обложила небо звездной данью
в такие вот часы встаешь и говоришь
векам истории и мирозданью

печатается без знаков препинания,
как в записной книжке Маяковского
1928-1930
Мысль, вооруженная рифмами. изд.2е.
Поэтическая антология по истории русского стиха.
Составитель В.Е.Холшевников.
Ленинград: Изд-во Ленинградского университета, 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Люблю

    Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена,—
но между служб,
доходов
и прочего
со дня на день
очерствевает сердечная почва.
На сердце тело надето,
на тело — рубаха.
Но и этого мало!
Один —
идиот!—
манжеты наделал
и груди стал заливать крахмалом.
Под старость спохватятся.
Женщина мажется.
Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
Но поздно.
Морщинами множится кожица.
Любовь поцветет,
поцветет —
и скукожится.

       Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный.
Но с детства
людьё
трудами муштровано.
А я —
убег на берег Риона
и шлялся,
ни чёрта не делая ровно.
Сердилась мама:
«Мальчишка паршивый!»
Грозился папаша поясом выстегать.
А я,
разживясь трехрублевкой фальшивой,
играл с солдатьём под забором в «три листика».
Без груза рубах,
без башмачного груза
жарился в кутаисском зное.
Вворачивал солнцу то спину,
то пузо —
пока под ложечкой не заноет.
Дивилось солнце:
«Чуть виден весь-то!
А тоже —
с сердечком.
Старается малым!
Откуда
в этом
в аршине
место —
и мне,
и реке,
и стовёрстым скалам?!»

    Юношей

Юношеству занятий масса.
Грамматикам учим дурней и дур мы.
Меня ж
из 5-го вышибли класса.
Пошли швырять в московские тюрьмы.
В вашем
квартирном
маленьком мирике
для спален растут кучерявые лирики.
Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
Меня вот
любить
учили
в Бутырках.
Что мне тоска о Булонском лесе?!
Что мне вздох от видов на море?!
Я вот
в «Бюро похоронных процессий»
влюбился
в глазок 103 камеры.
Глядят ежедневное солнце,
зазнаются.
«Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»
А я
за стенного
за желтого зайца
отдал тогда бы — всё на свете.

    Мой университет

Французский знаете.
Делите.
Множите.
Склоняете чудно.
Ну и склоняйте!
Скажите —
а с домом спеться
можете?
Язык трамвайский вы понимаете?
Птенец человечий
чуть только вывелся —
за книжки рукой,
за тетрадные дести.
А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести.
Землю возьмут,
обкорнав,
ободрав ее,—
учат.
И вся она — с крохотный глобус.
А я
боками учил географию,—
недаром же
наземь
ночёвкой хлопаюсь!
Мутят Иловайских больные вопросы:
— Была ль рыжа борода Барбароссы?—
Пускай!
Не копаюсь в пропыленном вздоре я —
любая в Москве мне известна история!
Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),—
фамилья ж против,
скулит родовая.
Я
жирных
с детства привык ненавидеть,
всегда себя
за обед продавая.
Научатся,
сядут —
чтоб нравиться даме,
мыслишки звякают лбёнками медненькими.
А я
говорил
с одними домами.
Одни водокачки мне собеседниками.
Окном слуховым внимательно слушая,
ловили крыши — что брошу в уши я.
А после
о ночи
и друг о друге
трещали,
язык ворочая — флюгер.

    Взрослое

У взрослых дела.
В рублях карманы.
Любить?
Пожалуйста!
Рубликов за сто.
А я,
бездомный,
ручища
в рваный
в карман засунул
и шлялся, глазастый.
Ночь.
Надеваете лучшее платье.
Душой отдыхаете на женах, на вдовах.
Меня
Москва душила в объятьях
кольцом своих бесконечных Садовых.
В сердца,
в часишки
любовницы тикают.
В восторге партнеры любовного ложа.
Столиц сердцебиение дикое
ловил я,
Страстною площадью лёжа.
Враспашку —
сердце почти что снаружи —
себя открываю и солнцу и луже.
Входите страстями!
Любовями влазьте!
Отныне я сердцем править не властен.
У прочих знаю сердца дом я.
Оно в груди — любому известно!
На мне ж
с ума сошла анатомия.
Сплошное сердце —
гудит повсеместно.
О, сколько их,
одних только вёсен,
за 20 лет в распалённого ввалено!
Их груз нерастраченный — просто несносен.
Несносен не так,
для стиха,
а буквально.

     Что вышло

Больше чем можно,
больше чем надо —
будто
поэтовым бредом во сне навис —
комок сердечный разросся громадой:
громада любовь,
громада ненависть.
Под ношей
ноги
шагали шатко —
ты знаешь,
я же
ладно слажен,—
и всё же
тащусь сердечным придатком,
плеч подгибая косую сажень.
Взбухаю стихов молоком
— и не вылиться —
некуда, кажется — полнится заново.
Я вытомлен лирикой —
мира кормилица,
гипербола
праобраза Мопассанова.

       Зову

Поднял силачом,
понес акробатом.
Как избирателей сзывают на митинг,
как сёла
в пожар
созывают набатом —
я звал:
«А вот оно!
Вот!
Возьмите!»
Когда
такая махина ахала —
не глядя,
пылью,
грязью,
сугробом,—
дамьё
от меня
ракетой шарахалось:
«Нам чтобы поменьше,
нам вроде танго бы...»
Нести не могу —
и несу мою ношу.
Хочу ее бросить —
и знаю,
не брошу!
Распора не сдержат рёбровы дуги.
Грудная клетка трещала с натуги.

      Ты

Пришла —
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть —
как девочка мячиком.
И каждая —
чудо будто видится —
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его —
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.

    Невозможно

Один не смогу —
не снесу рояля
(тем более —
несгораемый шкаф).
А если не шкаф,
не рояль,
то я ли
сердце снес бы, обратно взяв.
Банкиры знают:
«Богаты без края мы.
Карманов не хватит —
кладем в несгораемый».
Любовь
в тебя —
богатством в железо —
запрятал,
хожу
и радуюсь Крезом.
И разве,
если захочется очень,
улыбку возьму,
пол-улыбки
и мельче,
с другими кутя,
протрачу в полночи
рублей пятнадцать лирической мелочи.

   Так и со мной

Флоты — и то стекаются в гавани.
Поезд — и то к вокзалу гонит.
Ну а меня к тебе и подавней —
я же люблю!—
тянет и клонит.
Скупой спускается пушкинский рыцарь
подвалом своим любоваться и рыться.
Так я
к тебе возвращаюсь, любимая.
Мое это сердце,
любуюсь моим я.
Домой возвращаетесь радостно.
Грязь вы
с себя соскребаете, бреясь и моясь.
Так я
к тебе возвращаюсь,—
разве,
к тебе идя,
не иду домой я?!
Земных принимает земное лоно.
К конечной мы возвращаемся цели.
Так я
к тебе
тянусь неуклонно,
еле расстались,
развиделись еле.

         Вывод

Не смоют любовь
ни ссоры,
ни вёрсты.
Продумана,
выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
клянусь —
люблю
неизменно и верно!
Ноябрь 1921 — февраль 1922
В.В.Маяковский. Избранные произведения.
Библиотека поэта. Большая серия. 2-е изд.
Москва, Ленинград: Советский писатель, 1963
» к списку
» На отдельной странице

Любовь (Мир опять цветами оброс...)

Мир
   опять
      цветами оброс,
у мира
   весенний вид.
И вновь
   встает
      нерешенный вопрос -
о женщинах
      и о любви.
Мы любим парад,
            нарядную песню.
Говорим красиво,
            выходя на митинг.
На часто
    под этим
            покрытой плесенью,
старенький-старенький бытик.
Поет на собранье:
            "Вперед, товарищи..."
А дома,
    забыв об арии сольной,
орет на жену,
        что щи не в наваре
и что
    огурцы
        плоховато просолены.
Живет с другой -
    киоск в ширину,
бельем -
    шантанная дива.
Но тонким чулком
             попрекает жену:
- Компрометируешь
            пред коллективом.-
То лезут к любой,
           была бы с ногами.
Пять баб
    переменит
         в течении суток.
У нас, мол,
    свобода,
         а не моногамия.
Долой мещанство
         и предрассудок!
С цветка на цветок
          молодым стрекозлом
порхает,
    летает
          и мечется.
Одно ему
      в мире
          кажется злом -
это
   алиментщица.
Он рад умереть,
экономя треть,
три года
        судиться рад:
и я, мол, не я,
и она не моя,
и я вообще
          кастрат.
А любят,
        так будь
               монашенкой верной -
тиранит
      ревностью
              всякий пустяк
и мерит
      любовь
           на калибр револьверный,
неверной
       в затылок
              пулю пустя.
Четвертый -
        герой десятка сражений,
а так,
     что любо-дорого,
бежит
     в перепуге
              от туфли жениной,
простой туфли Мосторга.
А другой
       стрелу любви
                   иначе метит,
путает
      - ребенок этакий -
уловленье
         любимой
                в романтические сети
с повышеньем
            подчиненной по тарифной сетке.
По женской линии
тоже вам не райские скинии.
Простенького паренька
подцепила
         барынька.
Он работать,
            а ее
                не удержать никак -
бегает за клёшем
                каждого бульварника.
Что ж,
     сиди
         и в плаче
                  Нилом нилься.
Ишь! -
      Жених!
- Для кого ж я, милые, женился?
Для себя -
          или для них? -
У родителей
          и дети этакого сорта:
- Что родители?
             И мы
                  не хуже, мол! -
Занимаются
          любовью в виде спорта,
не успев
       вписаться в комсомол.
И дальше,
        к деревне,
                 быт без движеньица -
живут, как и раньше,
                   из года в год.
Вот так же
          замуж выходят
                      и женятся,
как покупают
           рабочий скот.
Если будет
         длиться так
                    за годом годик,
то,
  скажу вам прямо,
не сумеет
        разобрать
                и брачный кодекс,
где отец и дочь,
                который сын и мама.
Я не за семью.
               В огне
                     и дыме синем
выгори
      и этого старья кусок,
где шипели
          матери-гусыни
и детей
        стерег
              отец-гусак!
Нет.
  Но мы живем коммуной
                              плотно,
в общежитиях грязнеет кожа тел.
Надо
     голос
          подымать за чистоплотность
отношений наших
              и любовных дел.
Не отвиливай -
              мол, я не венчан.
Нас
   не поп скрепляет тарабарящий.
Надо
     обвязать
             и жизнь мужчин и женщин
словом,
      нас объединяющим:
                       "Товарищи".
1926
Русская советская поэзия.
Под ред. Л.П.Кременцова.
Ленинград: Просвещение, 1988.
» к списку
» На отдельной странице

Мексика - Нью-Йорк

Бежала
     Мексика
          от буферов
горящим,
      сияющим бредом.
И вот
    под мостом
           река или ров,
делящая
     два Ларедо.
Там доблести —
            скачут,
                коня загоня,
в пятак
     попадают
           из кольта,
и скачет конь,
            и брюхо коня
о колкий кактус исколото.
А здесь
     железо —
           не расшатать!
Ни воли,
     ни жизни,
           ни нерва вам!
И сразу
     рябит
          тюрьма решета
вам
  для знакомства
             для первого.
По рельсам
        поезд сыпет,
под рельсой
         шпалы сыпятся.
И гладью
       Миссисипи
под нами миссисипится.
По бокам
       поезда
            не устанут сновать:
или хвост мелькнет,
                или нос.
На боках поездных
          страновеют слова:
«Сан-Луис»,
     «Мичиган»,
                    «Иллинойс»!
Дальше, поезд,
          огнями расцвеченный!
Лез,
  обгоняет,
        храпит.
В Нью-Йорк несется
              «Твенти сенчери
экспресс».
     Курьерский!
           Рапид!
Кругом дома,
         в этажи затеряв
путей
   и проволок множь.
Теряй шапчонку,
           глаза задеря,
все равно —
          ничего не поймешь!
1926
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Мелкая философия на глубоких местах

Превращусь
        не в Толстого, так в толстого,—
ем,
  пишу,
      от жары балда.
Кто над морем не философствовал?
Вода.

Вчера
    океан был злой,
             как черт,
сегодня
      смиренней
            голубицы на яйцах.
Какая разница!
            Все течет...
Все меняется.

Есть
   у воды
        своя пора:
часы прилива,
        часы отлива.
А у Стеклова
          вода
             не сходила с пера.
Несправедливо.

Дохлая рыбка
        плывет одна.
Висят
   плавнички,
           как подбитые крылышки.
Плывет недели,
            и нет ей —
                     ни дна,
ни покрышки.

Навстречу
      медленней, чем тело тюленье,
пароход из Мексики,
                  а мы —
                        туда.
Иначе и нельзя.
            Разделение
труда.

Это кит — говорят.
            Возможно и так.
Вроде рыбьего Бедного1 —
                  обхвата в три.
Только у Демьяна усы наружу,
                        а у кита
внутри.

Годы — чайки.
        Вылетят в ряд —
и в воду —
        брюшко рыбешкой пичкать.
Скрылись чайки.
            В сущности говоря,
где птички?

Я родился,
         рос,
           кормили соскою,—
жил,
  работал,
        стал староват...
Вот и жизнь пройдет,
             как прошли Азорские
острова.
3 июля 1925, Атлантический океан
Примечания:
1. См. раздел Д.Бедного на этом сайте. Обратно
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Мразь

Подступает
     голод к гландам...
Только,
    будто бы на пире,
ходит
   взяточников банда,
кошельки порастопыря.
Родные
    снуют:
- Ублажь да уважь-ка!-
Снуют
   и суют
в бумажке барашка.
Белей, чем саван,
из портфеля кончики...
Частники
        завам
суют червончики.
Частник добрый,
частник рад
бросить
     в допры
наш аппарат.
Допру нить не выдавая,
там,
   где быт
       и где грызня,
ходит
     взятка бытовая,-
сердце,
    душу изгрязня.
Безработный
        ждет работку.
Волокита
     с бирж рычит:
"Ставь закуску, выставь водку,
им
 всучи
    магарычи!"
Для копеек
      пропотелых,
с голодухи
         бросив
             срам,-
девушки
    рабочье тело
взяткой
      тычут мастерам.
Чтобы выбиться нам
       сквозь продажную смрадь
из грязного быта
          и вшивого -
давайте
    не взятки брать,
а взяточника
         брать за шиворот!
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Надоело

Не высидел дома.
Анненский, Тютчев, Фет.*
Опять,
тоскою к людям ведомый,
иду
в кинематографы, в трактиры, в кафе.

За столиком.
Сияние.
Надежда сияет сердцу глупому.
А если за неделю
так изменился россиянин,
что щеки сожгу огнями губ ему.

Осторожно поднимаю глаза,
роюсь в пиджачной куче.
"Назад,
наз-зад,
н а з а д!"
Страх орет из сердца,
Мечется по лицу, безнадежен и скучен.

Не слушаюсь.
Вижу,
вправо немножко,
неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,
старательно работает над телячьей ножкой
загадочнейшее существо.

Глядишь и не знаешь: ест или не ест он.
Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он.
Два аршина безлицего розоватого теста:
хоть бы метка была в уголочке вышита.

Только колышутся спадающие на плечи
мягкие складки лоснящихся щек.
Сердце в исступлении,
рвет и мечет.
"Назад же!
Чего еще?"

Влево смотрю.
Рот разинул.
Обернулся к первому, и стало иначе:
для увидевшего вторую образину
первый -
воскресший Леонардо да-Винчи.

Нет людей.
Понимаете
крик тысячедневных мук?
Душа не хочет немая идти,
а сказать кому?

Брошусь на землю,
камня корою
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.
Истомившимися по ласке губами
тысячью поцелуев покрою
умную морду трамвая.

В дом уйду.
Прилипну к обоям.
Где роза есть нежнее и чайнее?
Хочешь -
тебе
рябое
прочту "Простое как мычание"?

          Для истории

Когда все расселятся в раю и в аду,
земля итогами подведена будет -
помните:
в 1916 году
из Петрограда исчезли красивые люди.

* См. Анненский, Тютчев, Фет.
1916
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
» к списку
» На отдельной странице

Нате!

Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я - бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
Где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется - и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я - бесценных слов транжир и мот.
1913
Серебряный век русской поэзии.
Москва: Просвещение, 1993.
» к списку
» На отдельной странице

Необычайное приключение

(Пушкино. Акулова гора, дача Румянцева,
27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла -
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы -
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею -
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце ало.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
"Слазь!
довольно шляться в пекло!"
Я крикнул солнцу:
"Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут - не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!"
Я крикнул солнцу:
"Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!"
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать -
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
"Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!"
Слеза из глаз у самого -
жара с ума сводила,
но я ему -
на самовар:
"Ну что ж,
садись, светило!"
Черт дернул дерзости мои
орать ему,-
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь - не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась,-
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом
постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
"Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко.
- Поди, попробуй! -
А вот идешь -
взялось идти,
идешь - и светишь в оба!"
Болтали так до темноты -
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На "ты"
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
"Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты - свое,
стихами".
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг - я
во всю светаю мочь -
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить -
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой
и солнца! 
1920
Русская советская поэзия.
Под ред. Л.П.Кременцова.
Ленинград: Просвещение, 1988.
» к списку
» На отдельной странице

Ничего не понимают

Вошел к парикмахеру, сказал - спокойный:
"Будьте добры, причешите мне уши".
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,
лицо вытянулось, как у груши.
"Сумасшедший!
Рыжий!"-
запрыгали слова.
Ругань металась от писка до писка,
и до-о-о-о-лго
хихикала чья-то голова,
выдергиваясь из толпы, как старая редиска.
1913
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Ночь

Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
огни обручали браслетами ноги.

Толпа - пестрошерстая быстрая кошка -
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул, пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.
1912
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

О `фиасках`, `апогеях` и других неведомых вещах

На съезде печати
у товарища Калинина
великолепнейшая мысль в речь вклинена:
"Газетчики,
думайте о форме!"
До сих пор мы
не подумали об усовершенствовании статейной формы.
Товарищи газетчики,
СССР оглазейте,-
как понимается описываемое в газете.

Акуловкой получена газет связка.
Читают.
В буквы глаза втыкают.
Прочли:
- "Пуанкаре терпит фиаско".-
Задумались.
Что это за "фиаска" за такая?
Из-за этой "фиаски"
грамотей Ванюха
чуть не разодрался:
- Слушай, Петь,
с "фиаской" востро держи ухо:
дажу Пуанкаре приходится его терпеть.
Пуанкаре не потерпит какой-нибудь клячи.
Даже Стиннеса -
и то!-
прогнал из Рура.
А этого терпит.
Значит, богаче.
Американец, должно.
Понимаешь, дура?!-

С тех пор,
когда самогонщик,
местный туз,
проезжал по Акуловке, гремя коляской,
в уважение к богатству,
скидавая картуз,
его называли -
Господином Фиаской.

Последние известия получили красноармейцы.
Сели.
Читают, газетиной вея.
- О французском наступлении в Руре имеется?
- Да, вот написано:
"Дошли до своего апогея".
- Товарищ Иванов!
Ты ближе.
Эй!
На карту глянь!
Что за место такое:
А-п-о-г-е-й?-
Иванов ищет.
Дело дрянь.
У парня
аж скулу от напряжения свело.
Каждый город просмотрел,
каждое село.
"Эссен есть -
Апогея нету!
Деревушка махонькая, должно быть, это.
Верчусь -
аж дыру провертел в сапоге я -
не могу найти никакого Апогея!"
Казарма
малость
посовещалась.
Наконец -
товарищ Петров взял слово:
          - Сказано: до своего дошли.
Ведь не до чужого?!
Пусть рассеется сомнений дым.
Будь он селом или градом,
своего "апогея" никому не отдадим,
а чужих "апогеев" - нам не надо. -

Чтоб мне не писать, впустую оря,
мораль вывожу тоже:
то, что годится для иностранного словаря,
газете - не гоже.
1923
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

О дряни

Слава. Слава, Слава героям!!!

Впрочем,
им
довольно воздали дани.
Теперь
поговорим
о дряни.

Утихомирились бури революционных лон.
Подернулась тиной советская мешанина.
И вылезло
из-за спины РСФСР
мурло
мещанина.

(Меня не поймаете на слове,
я вовсе не против мещанского сословия.
Мещанам
без различия классов и сословий
мое славословие.)

Со всех необъятных российских нив,
с первого дня советского рождения
стеклись они,
наскоро оперенья переменив,
и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,
крепкие, как умывальники,
живут и поныне
тише воды.
Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером
та или иная мразь,
на жену.
за пианином обучающуюся, глядя,
говорит,
от самовара разморясь:
"Товарищ Надя!
К празднику прибавка -
24 тыщи.
Тариф.
Эх, заведу я себе
тихоокеанские галифища,
чтоб из штанов
выглядывать
как коралловый риф!"
А Надя:
"И мне с эмблемами платья.
Без серпа и молота не покажешься в свете!
В чем
сегодня
буду фигурять я
на балу в Реввоенсовете?!"
На стенке Маркс.
Рамочка ала.
На "Известиях" лежа, котенок греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая канареица.

Маркс со стенки смотрел, смотрел...
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
"Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните -
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!"
1920-1921
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Облако в штанах

         Тетраптих

       (вступление)

Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду — красивый,
двадцатидвухлетний.

Нежные!
Вы любовь на скрипки ложите.
Любовь на литавры ложит грубый.
А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!

Приходите учиться —
из гостиной батистовая,
чинная чиновница ангельской лиги.

И которая губы спокойно перелистывает,
как кухарка страницы поваренной книги.

Хотите —
буду от мяса бешеный
— и, как небо, меняя тона —
хотите —
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!

Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.


1

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было,
было в Одессе.

«Приду в четыре»,— сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце — холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.

И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая —
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любёночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.

Еще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.

Полночь, с ножом мечась,
догнала,
зарезала,—
вон его!

Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казненного.

В стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери.

Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется рот.
Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот,—
сначала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.
Теперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы —
большие,
маленькие,
многие!—
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги!

А ночь по комнате тинится и тинится,—
из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб на зуб.

Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».

Что ж, выходите.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите — спокоен как!
Как пульс
покойника.
Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть»,—
а я одно видел:
вы — Джоконда,
которую надо украсть!
И украли.

Опять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей загиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!

Дразните?
«Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий».
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!

Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен,—
а самое страшное
видели —
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?

И чувствую —
«я»
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле,—
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.
Люди нюхают —
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслезнённые бочками выкачу.
Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!
Петь не могу.
У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего здания.
Так страх
схватиться за небо
высил
горящие руки «Лузитании».

Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвется с пристани.
Крик последний,—
ты хоть
о том, что горю, в столетия выстони!


2

Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
ставлю «nihil»1.

Никогда
ничего не хочу читать.
Книги?
Что книги!

Я раньше думал —
книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,
и сразу запел вдохновенный простак —
пожалуйста!
А оказывается —
прежде чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая —
ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни,
возгордясь, возносим снова,
а бог
города на пашни
рушит,
мешая слово.

Улица муку молча пёрла.
Крик торчком стоял из глотки.
Топорщились, застрявшие поперек горла,
пухлые taxi и костлявые пролетки
грудь испешеходили.

Чахотки площе.
Город дорогу мраком запер.

И когда —
все-таки!—
выхаркнула давку на площадь,
спихнув наступившую на горло паперть,
думалось:
в хорах архангелова хорала
бог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала:
«Идемте жрать!»

Гримируют городу Круппы и Круппики
грозящих бровей морщь,
а во рту
умерших слов разлагаются трупики,
только два живут, жирея —
«сволочь»
и еще какое-то,
кажется, «борщ».

Поэты,
размокшие в плаче и всхлипе,
бросились от улицы, ероша космы:
«Как двумя такими выпеть
и барышню,
и любовь,
и цветочек под росами?»
А за поэтами —
уличные тыщи:
студенты,
проститутки,
подрядчики.

Господа!
Остановитесь!
Вы не нищие,
вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным,
с шаго саженьим,
надо не слушать, а рвать их —
их,
присосавшихся бесплатным приложением
к каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:
«Помоги мне!»
Молить о гимне,
об оратории!
Мы сами творцы в горящем гимне —
шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю —
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете2!

Я,
златоустейший,
чье каждое слово
душу новородит,
именинит тело,
говорю вам:
мельчайшая пылинка живого
ценнее всего, что я сделаю и сделал!

Слушайте!
Проповедует,
мечась и стеня,
сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
Мы
с лицом, как заспанная простыня,
с губами, обвисшими, как люстра,
мы,
каторжане города-лепрозория,
где золото и грязь изъязвили  проказу,—
мы чище венецианского лазорья,
морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы — молитв верней.
Нам ли вымаливать милостей времени!
Мы —
каждый —
держим в своей пятерне
миров приводные ремни!

Это взвело на Голгофы аудиторий
Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,
и не было ни одного,
который
не кричал бы:
«Распни,
распни его!»
Но мне —
люди,
и те, что обидели —
вы мне всего дороже и ближе.

Видели,
как собака бьющую руку лижет?!

Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

А я у вас — его предтеча;
я — где боль, везде;
на каждой капле слёзовой течи
распял себя на кресте.
Уже ничего простить нельзя.
Я выжег души, где нежность растили.
Это труднее, чем взять
тысячу тысяч Бастилий!

И когда,
приход его
мятежом оглашая,
выйдете к спасителю —
вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая!—
и окровавленную дам, как знамя.


3

Ах, зачем это,
откуда это
в светлое весело
грязных кулачищ замах!

Пришла
и голову отчаянием занавесила
мысль о сумасшедших домах.

И —
как в гибель дредноута
от душащих спазм
бросаются в разинутый люк —
сквозь свой
до крика разодранный глаз
лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезенные веки,
вылез,
встал,
пошел
и с нежностью, неожиданной в жирном человеке
взял и сказал:
«Хорошо!»
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
«Пейте какао Ван-Гутена!»

И эту секунду,
бенгальскую,
громкую,
я ни на что б не выменял,
я ни на...

А из сигарного дыма
ликерною рюмкой
вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!



Вы,
обеспокоенные мыслью одной —
«изящно пляшу ли»,—
смотрите, как развлекаюсь
я —
площадной
сутенер и карточный шулер.
От вас,
которые влюбленностью мокли,
от которых
в столетия слеза лилась,
уйду я,
солнце моноклем
вставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив,
пойду по земле,
чтоб нравился и жегся,
а впереди
на цепочке Наполеона поведу, как мопса.
Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться;
вещи оживут —
губы вещины
засюсюкают:
«цаца, цаца, цаца!»

Вдруг
и тучи
и облачное прочее
подняло на небе невероятную качку,
как будто расходятся белые рабочие,
небу объявив озлобленную стачку.
Гром из-за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкая,
и небье лицо секунду кривилось
суровой гримасой железного Бисмарка.
И кто-то,
запутавшись в облачных путах,
вытянул руки к кафе —
и будто по-женски,
и нежный как будто,
и будто бы пушки лафет.

Вы думаете —
это солнце нежненько
треплет по щечке кафе?
Это опять расстрелять мятежников
грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк —
берите камень, нож или бомбу,
а если у которого нету рук —
пришел чтоб и бился лбом бы!
Идите, голодненькие,
потненькие,
покорненькие,
закисшие в блохастом грязненьке!
Идите!
Понедельники и вторники
окрасим кровью в праздники!
Пускай земле под ножами припомнится,
кого хотела опошлить!

Земле,
обжиревшей, как любовница,
которую вылюбил Ротшильд!
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника —
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников.

Изругивался,
вымаливался,
резал,
лез за кем-то
вгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза,
вздрагивал, околевая, закат.

Уже сумашествие.

Ничего не будет.

Ночь придет,
перекусит
и съест.
Видите —
небо опять иудит
пригоршнью обгрызанных предательством звезд?

Пришла.
Пирует Мамаем,
задом на город насев.
Эту ночь глазами не проломаем,
черную, как Азеф!

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
вином обливаю душу и скатерть
и вижу:
в углу — глаза круглы,—
глазами в сердце въелась богоматерь.
Чего одаривать по шаблону намалеванному
сиянием трактирную ораву!
Видишь — опять
голгофнику оплеванному
предпочитают Варавву?
Может быть, нарочно я
в человечьем месиве
лицом никого не новей.
Я,
может быть,
самый красивый
из всех твоих сыновей.
Дай им,
заплесневшим в радости,
скорой смерти времени,
чтоб стали дети, должные подрасти,
мальчики — отцы,
девочки — забеременели.
И новым рожденным дай обрасти
пытливой сединой волхвов,
и придут они —
и будут детей крестить
именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию,
может быть, просто,
в самом обыкновенном Евангелии
тринадцатый апостол.
И когда мой голос
похабно ухает —
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
моей души незабудки.


4

Мария! Мария! Мария!
Пусти, Мария!
Я не могу на улицах!
Не хочешь?
Ждешь,
как щеки провалятся ямкою
попробованный всеми,
пресный,
я приду
и беззубо прошамкаю,
что сегодня я
«удивительно честный».
Мария,
видишь —
я уже начал сутулиться.

В улицах
люди жир продырявят в четырехэтажных зобах,
высунут глазки,
потертые в сорокгодовой таске,—
перехихикиваться,
что у меня в зубах
— опять!—
черствая булка вчерашней ласки.
Дождь обрыдал тротуары,
лужами сжатый жулик,
мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,
а на седых ресницах —
да!—
на ресницах морозных сосулек
слезы из глаз —
да!—
из опущенных глаз водосточных труб.
Всех пешеходов морда дождя обсосала,
а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет;
лопались люди,
проевшись насквозь,
и сочилось сквозь трещины сало,
мутной рекой с экипажей стекала
вместе с иссосанной булкой
жевотина старых котлет.

Мария!
Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
Птица
побирается песней,
поет,
голодна и звонка,
а я человек, Мария,
простой,
выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.
Мария, хочешь такого?
Пусти, Мария!
Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Мария!

Звереют улиц выгоны.
На шее ссадиной пальцы давки.

Открой!

Больно!

Видишь — натыканы
в глаза из дамских шляп булавки!

Пустила.

Детка!
Не бойся,
что у меня на шее воловьей
потноживотые женщины мокрой горою сидят,—
это сквозь жизнь я тащу
миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят.
Не бойся,
что снова,
в измены ненастье,
прильну я к тысячам хорошеньких лиц,—
«любящие Маяковского!»—
да ведь это ж династия
на сердце сумасшедшего восшедших цариц.
Мария, ближе!
В раздетом бесстыдстве,
в боящейся дрожи ли,
но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.
Мария!

Поэт сонеты поет Тиане,
а я —
весь из мяса,
человек весь —
тело твое просто прошу,
как просят христиане —
«хлеб наш насущный
даждь нам днесь».

Мария — дай!

Мария!
Имя твое я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое-то
в муках ночей рожденное слово,
величием равное богу.
Тело твое
я буду беречь и любить,
как солдат,
обрубленный войною,
ненужный,
ничей,
бережет свою единственную ногу.
Мария —
не хочешь?
Не хочешь!

Ха!

Значит — опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
Кровью сердце дорогу радую,
липнет цветами у пыли кителя.
Тысячу раз опляшет Иродиадой
солнце землю —
голову Крестителя.
И когда мое количество лет
выпляшет до конца —
миллионом кровинок устелется след
к дому моего отца.

Вылезу
грязный (от ночевок в канавах),
стану бок о бок,
наклонюсь
и скажу ему на ухо:
— Послушайте, господин бог!
Как вам не скушно
в облачный кисель
ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
Давайте — знаете —
устроимте карусель
на дереве изучения добра и зла!
Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим по столу,
чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
хмурому Петру Апостолу.
А в рае опять поселим Евочек:
прикажи,—
сегодня ночью ж
со всех бульваров красивейших девочек
я натащу тебе.
Хочешь?
Не хочешь?
Мотаешь головою, кудластый?
Супишь седую бровь?
Ты думаешь —
этот,
за тобою, крыластый,
знает, что такое любовь?
Я тоже ангел, я был им —
сахарным барашком выглядывал в глаз,
но больше не хочу дарить кобылам
из сервской муки изваянных ваз.
Всемогущий, ты выдумал пару рук,
сделал,
что у каждого есть голова,—
отчего ты не выдумал,
чтоб было без мук
целовать, целовать, целовать?!
Я думал — ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!

Пустите!

Меня не остановите.
Вру я,
в праве ли,
но я не могу быть спокойней.
Смотрите —
звезды опять обезглавили
и небо окровавили бойней!
Эй, вы!
Небо!
Снимите шляпу!
Я иду!

Глухо.

Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.
1914-1915
Примечания:
1. Nihil — ничто (лат.) Обратно
2. См. раздел Гете на этом сайте. Обратно
В.В.Маяковский. Стихотворения, поэмы, пьесы.
Минск, Изд-во БГУ им. В.И.Ленина, 1977.
» к списку
» На отдельной странице

От усталости

Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай обовью я впалые груди болот.
Ты! Нас - двое,
ораненных, загнанных ланями,
вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях
                                       огней.
Сестра моя!
В богадельнях идущих веков,
может быть, мать мне сыщется;
бросил я ей окровавлнный песнями рог.
Квакая, скачет по полю
канава, зеленая сыщица,
нас заневолить
веревками грязных дорог.
1913
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Отношение к барышне

Этот вечер решал —
не в любовники выйти ль нам?—
темно,
никто не увидит нас.
Я наклонился действительно,
и действительно
я,
наклонясь,
сказал ей,
как добрый родитель:
«Страсти крут обрыв —
будьте добры,
отойдите.
Отойдите,
будьте добры».
1920
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Письмо Татьяне Яковлевой

В поцелуе рук ли,
              губ ли,
в дрожи тела
         близких мне
красный
     цвет
        моих республик
тоже
    должен
          пламенеть.
Я не люблю
       парижскую любовь:
любую самочку
        шелками разукрасьте,
потягиваясь, задремлю,
          сказав -
                тубо -
собакам
     озверевшей страсти.
Ты одна мне
       ростом вровень,
стань же рядом
         с бровью брови,
дай
  про этот
      важный вечер
рассказать
      по-человечьи.
Пять часов,
       и с этих пор
стих
   людей
       дремучий бор,
вымер
   город заселенный,
слышу лишь
         свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
      молний поступь,
гром
   ругней
      в небесной драме,-
не гроза,
      а это
         просто
ревность двигает горами.
Глупых слов
      не верь сырью,
не путайся
      этой тряски,-
я взнуздаю,
      я смирю
чувства
      отпрысков дворянских.
Страсти корь
      сойдет коростой,
но радость
      неиссыхаемая,
буду долго,
         буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
      жены,
         слезы...
               ну их! -
вспухнут веки,
           впору Вию.
Я не сам,
       а я
          ревную
за Советскую Россию.
Видел
   на плечах заплаты,
их
  чахотка
      лижет вздохом.
Что же,
      мы не виноваты -
ста мильонам
         было плохо.
Мы
  теперь
      к таким нежны -
спортом
      выпрямишь не многих,-
вы и нам
      в Москве нужны
не хватает
      длинноногих.
Не тебе,
      в снега
            и в тиф
шедшей
    этими ногами,
здесь
   на ласки
         выдать их
в ужины
      с нефтяниками.
Ты не думай,
      щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
      иди на перекресток
моих больших
      и неуклюжих рук.
Не хочешь?
      Оставайся и зимуй,
и это
   оскорбление
         на общий счет нанижем.
Я все равно
         тебя
            когда-нибудь возьму -
одну
   или вдвоем с Парижем.
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Письмо товарищу Кострову

Простите
        меня,
             товарищ Костров,
с присущей
        душевной ширью,
что часть
        на Париж отпущенных строф
на лирику
        я
         растранжирю.
Представьте:
         входит
               красавица в зал,
в меха
       и бусы оправленная.
Я
 эту красавицу взял
                   и сказал:
- правильно сказал
                   или неправильно? -
Я, товарищ,-
           из России,
знаменит в своей стране я,
я видал
        девиц красивей,
я видал
        девиц стройнее.
Девушкам
        поэты любы.
Я ж умен
        и голосист,
заговариваю зубы -
только
      слушать согласись.
Не поймать меня
              на дряни,
на прохожей
            паре чувств.
Я ж
    навек
         любовью ранен -
еле-еле волочусь.
Мне
    любовь
           не свадьбой мерить:
разлюбила -
            уплыла.
Мне, товарищ,
             в высшей мере
наплевать
         на купола.
Что ж в подробности вдаваться,
шутки бросьте-ка,
мне ж, красавица,
                 не двадцать,-
тридцать...
            с хвостиком.
Любовь
      не в том,
              чтоб кипеть крутей,
не в том,
        что жгут угольями,
а в том,
       что встает за горами грудей
над
    волосами-джунглями.
Любить -
       это значит:
                 в глубь двора
вбежать
        и до ночи грачьей,
блестя топором,
            рубить дрова,
силой
    своей
         играючи.
Любить -
    это с простынь,
             бессоннницей
                        рваных,
срываться,
      ревнуя к Копернику,
его,
  a не мужа Марьи Иванны,
считая
     своим
        соперником.
Нам
   любовь
       не рай да кущи,
нам
   любовь
        гудит про то,
что опять
        в работу пущен
сердца
    выстывший мотор.
Вы
   к Москве
          порвали нить.
Годы -
     расстояние.
Как бы
     вам бы
          объяснить
это состояние?
На земле
       огней - до неба...
В синем небе
          звезд -
                 до черта.
Если бы я
       поэтом не был,
я б
   стал бы
         звездочетом.
Подымает площадь шум,
экипажи движутся,
я хожу,
     стишки пишу
в записную книжицу.
Мчат
    авто
        по улице,
а не свалят наземь.
Понимают
       умницы:
человек -
        в экстазе.
Сонм видений
            и идей
полон
      до крышки.
Тут бы
       и у медведей
выросли бы крылышки.
И вот
    с какой-то
              грошовой столовой,
когда
    докипело это,
из зева
      до звезд
             взвивается слово
золоторожденной кометой.
Распластан
         хвост
              небесам на треть,
блестит
      и горит оперенье его,
чтоб двум влюбленным
                на звезды смотреть
их ихней
       беседки сиреневой.
Чтоб подымать,
            и вести,
                  и влечь,
которые глазом ослабли.
Чтоб вражьи
           головы
                 спиливать с плеч
хвостатой
      сияющей саблей.
Себя
   до последнего стука в груди,
как на свидание,
              простаивая,
прислушиваюсь:
            любовь загудит -
человеческая,
           простая.
Ураган,
     огонь,
         вода
подступают в ропоте.
Кто
   сумеет совладать?
Можете?
      Попробуйте....
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Подлиза

Этот сорт народа -
                   тих
и бесформен,
        словно студень,-
очень многие
         из них
в наши
     дни
       выходят в люди.
Худ умом
       и телом чахл
Петр Иванович Болдашкин.
В возмутительных прыщах
зря
 краснеет
      на плечах
не башка -
       а набалдашник.
Этот фрукт
         теперь согрет
солнцем
      нежного начальства.
Где причина?
         В чем секрет?
Я
 задумываюсь часто.
Жизнь
    его
      идет на лад;
на него
     не брошу тень я.
Клад его -
        его талант:
нежный
    способ
       обхожденья.
Лижет ногу,
       лижет руку,
лижет в пояс,
         лижет ниже,-
как кутенок
          лижет
              суку,
как котенок
       кошку лижет.
А язык?!
    На метров тридцать
догонять
    начальство
            вылез -
мыльный весь,
         аж может бриться,
даже
 кисточкой не мылясь.
Все похвалит,
          впавши
              в раж,
что
  фантазия позволит -
ваш катар,
        и чин,
            и стаж,
вашу доблесть
          и мозоли.
И ему
   пошли
      чины,
на него
    в быту
        равненье.
Где-то
    будто
       вручены
чуть ли не -
      бразды правленья.
Раз
 уже
    в руках вожжа,
всех
  сведя
      к подлизным взглядам,
расслюнявит:
        "Уважать,
уважать
   начальство
          надо..."
Мы
 глядим,
      уныло ахая,
как растет
   от ихней братии
архи-разиерархия
в издевательстве
        над демократией.
Вея шваброй
       верхом,
           низом,
сместь бы
       всех,
          кто поддались,
всех,
   радеющих подлизам,
всех
  радетельских
           подлиз.
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - кто-то хочет, чтобы они были?
Значит - кто-то называет эти плевочки
                         жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит -
чтоб обязательно была звезда! -
клянется -
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
"Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!"
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!
1914
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Приказ по армии искусства

Канителят стариков бригады
канитель одну и ту ж.
Товарищи!
На баррикады!-
баррикады сердец и душ.
Только тот коммунист истый,
кто мосты к отступлению сжег.
Довольно шагать, футуристы,
В будущее прыжок!
Паровоз построить мало -
накрутил колес и утек.
Если песнь не громит вокзала,
то к чему переменный ток?
Громоздите за звуком звук вы
и вперед,
поя и свища.
Есть еще хорошие буквы:
Эр,
Ша,
Ща.
Это мало - построить парами,
распушить по штанине канты.
Все совдепы не сдвинут армий,
если марш не дадут музыканты.
На улицу тащите рояли,
барабан из окна багром!
Барабан,
рояль раскроя ли,
но чтоб грохот был,
чтоб гром.
Это что - корпеть на заводах,
перемазать рожу в копоть
и на роскошь чужую
в отдых
осоловелыми глазками хлопать.
Довольно грошовых истин.
Из сердца старое вытри.
Улицы - наши кисти.
Площади - наши палитры.
Книгой времен
тысячелистой
революции дни не воспеты.
На улицы, футуристы,
барабанщики и поэты!
1918
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Прозаседавшиеся

Чуть ночь превратится в рассвет,
вижу каждый день я:
кто в глав,
кто в ком,
кто в полит,
кто в просвет,
расходится народ в учрежденья.
Обдают дождем дела бумажные,
чуть войдешь в здание:
отобрав с полсотни -
самые важные!-
служащие расходятся на заседания.

Заявишься:
"Не могут ли аудиенцию дать?
Хожу со времени она".-
"Товарищ Иван Ваныч ушли заседать -
объединение Тео и Гукона".

Исколесишь сто лестниц.
Свет не мил.
Опять:
"Через час велели прийти вам.
Заседают:
покупка склянки чернил
Губкооперативом".

Через час:
ни секретаря,
ни секретарши нет -
голо!
Все до 22-х лет
на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на ночь,
на верхний этаж семиэтажного дома.
"Пришел товарищ Иван Ваныч?" -
"На заседании
А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома".

Взъяренный,
на заседание
врываюсь лавиной,
дикие проклятья дорогой изрыгая.
И вижу:
сидят людей половины.
О дьявольщина!
Где же половина другая?
"Зарезали!
Убили!"
Мечусь, оря.
От страшной картины свихнулся разум.
И слышу
спокойнейший голосок секретаря:
"Оне на двух заседаниях сразу.

В день
заседаний на двадцать
надо поспеть нам.
Поневоле приходится раздвояться.
До пояса здесь,
а остальное
там".

С волнением не уснешь.
Утро раннее.
Мечтой встречаю рассвет ранний:
"О, хотя бы
еще
одно заседание
относительно искоренения всех заседаний!"
1922
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Прощание (Обыкновенно мы говорим...)

   (Кафе)

Обыкновенно
       мы говорим:
все дороги
        приводят в Рим.
Не так
    у монпарнасца.
Готов поклясться.
И Рем,
    и Ромул,
         и Ремул и Ром
в «Ротонду» придут
или в «Дом»1.
В кафе
    идут
        по сотням дорог,
плывут
    по бульварной реке.
Вплываю и я:
        «Garcon,
            un grog
americain!»2
Сначала
    слова,
        и губы,
            и скулы
кафейный гомон сливал.
Но вот
    пошли
       вылупляться из гула
и лепятся
      фразой
          слова.
«Тут
   проходил
         Маяковский давеча,
хромой —
    не видали рази?» —
«А с кем он шел?» —
       «С Николай Николаичем».—
«С каким?»
     «Да с великим князем!» —
«С великом князем?
             Будет врать!
Он кругл
      и лыс,
          как ладонь.
Чекист он,
    послан сюда
            взорвать...» —
«Кого?» —
        «Буа-дю-Булонь3.
Езжай, мол, Мишка...»
                Другой поправил:
«Вы врете,
        противно слушать!
Совсем и не Мишка он,
                 а Павел.
Бывало, сядем —
              Павлуша!—
а тут же
      его супруга,
                княжна,
брюнетка,
      лет под тридцать...» —
«Чья?
   Маяковского?
            Он не женат».
«Женат —
      и на императрице».—
«На ком?
      Ее ж расстреляли...» —
                         «И он
поверил...
       Сделайте милость!
Ее ж Маяковский спас
              за трильон!
Она же ж
      омолодилась!»
Благоразумный голос:
                  «Да нет,
вы врете —
      Маяковский — поэт».—
«Ну, да,—
      вмешалось двое саврасов,—
в конце
      семнадцатого года
в Москве
    чекой конфискован Некрасов4
и весь
    Маяковскому отдан.
Вы думаете —
           сам он?
              Сбондил до йот —
весь стих,
      с запятыми,
скраден.
Достанет Некрасова
             и продает —
червонцев по десять
                на день».
Где вы,
     свахи?
        Подымись, Агафья!
Предлагается
         жених невиданный.
Видано ль,
      чтоб человек
            с такою биографией
был бы холост
        и старел невыданный?!
Париж,
    тебе ль,
          столице столетий,
к лицу
    эмигрантская нудь?
Смахни
    за ушми
         эмигрантские сплетни.
Провинция!—
       не продохнуть.
Я вышел
     в раздумье —
             черт его знает!
Отплюнулся —
      тьфу, напасть!
Дыра
  в ушах
      не у всех сквозная —
другому
      может запасть!
Слушайте, читатели,
            когда прочтете,
что с Черчиллем
            Маяковский
                  дружбу вертит
или
  что женился я
         на кулиджевской тете,
то, покорнейше прошу,—
                  не верьте.
1925
Примечания:
1. «Дом» — кафе на Монпарнасе. Обратно
2. Garcon, un grog americain! — Официант, грог по-американски! (фр.) Обратно
3. Буа-дю-Булонь — Булонский лес (фр. — Bois du Boulogne). Обратно
4. См. раздел Н.Некрасова на этом сайте. Обратно
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Прощанье

В авто,
     последний франк разменяв.
— В котором часу на Марсель?—
Париж
   бежит,
        провожая меня,
во всей
      невозможной красе.
Подступай
       к глазам,
              разлуки жижа,
сердце
    мне
       сантиментальностью расквась!
Я хотел бы
         жить
           и умереть в Париже,
если 6 не было
             такой земли —
                         Москва.
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Разговор на одесском рейде десантных судов

Перья-облака,
                    закат расканарейте!
Опускайся,
          южной ночи гнет!
Пара
    пароходов
             говорит на рейде:
то один моргнет,
                а то
                    другой моргнет.
Что сигналят?
             Напрягаю я
                       морщины лба.
Красный раз...
              угаснет,
                      и зеленый...
Может быть,
           любовная мольба.
Может быть,
           ревнует разозленный.
Может, просит:
              - "Красная Абхазия"!
Говорит
       "Советский Дагестан".
Я устал,
        один по морю лазая,
Подойди сюда        
            и рядом стань.-
Но в ответ
          коварная
                  она:
- Как-нибудь
            один
                живи и грейся.
Я
 теперь
       по мачты влюблена
в серый "Коминтерн",
                    трехтрубный крейсер.
- Все вы,
         бабы,
              трясогузки и канальи...
Что ей крейсер,
               дылда и пачкун?-
Поскулил
        и снова засигналил:
- Кто-нибудь,
             пришлите табачку!..
Скучно здесь,
             нехорошо
                     и мокро.
Здесь
     от скуки
             отсыреет и броня... -
Дремлет мир,
            на Черноморский округ
синь-слезищу
            морем оброня.
1926
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Разговор с фининспектором о поэзии

Гражданин фининспектор!
        Простите за беспокойство.
Спасибо...
        не тревожьтесь...
                        я постою...
У меня к вам
           дело
               деликатного свойства:
о месте
       поэта
           в рабочем строю.
В ряду
    имеющих
         лабазы и угодья
и я обложен
         и должен караться.
Вы требуете
         с меня
              пятьсот в полугодие
и двадцать пять
         за неподачу деклараций.
Труд мой
        любому
             труду
                родствен.
Взгляните —
          сколько я потерял,
какие
   издержки
         в моем производстве
и сколько тратится
               на материал.
Вам,
  конечно, известно
                явление «рифмы».
Скажем,
    строчка
         окончилась словом
                        «отца»,
и тогда
      через строчку,
                слога повторив, мы
ставим
     какое-нибудь:
                ламцадрица-ца.
Говоря по-вашему,
             рифма —
                    вексель.
Учесть через строчку!—
                вот распоряжение.
И ищешь
   мелочишку суффиксов и флексий
в пустующей кассе
            склонений
                  и спряжений.
Начнешь это
         слово
             в строчку всовывать,
а оно не лезет —
            нажал и сломал.
Гражданин фининспектор,
                честное слово,
поэту
    в копеечку влетают слова.
Говоря по-нашему,
             рифма —
                  бочка.
Бочка с динамитом.
                Строчка —
                        фитиль.
Строка додымит,
         взрывается строчка,—
и город
     на воздух
           строфой летит.
Где найдешь,
        на какой тариф,
рифмы,
  чтоб враз убивали, нацелясь?
Может,
   пяток
      небывалых рифм
только и остался
            что в Венецуэле.
И тянет
     меня
        в холода и в зной.
Бросаюсь,
      опутан в авансы и в займы я.
Гражданин,
        учтите билет проездной!
— Поэзия
      — вся!—
           езда в незнаемое.
Поэзия —
        та же добыча радия.
В грамм добыча,
           в год труды.
Изводишь
       единого слова ради
тысячи тонн
        словесной руды.
Но как
     испепеляюще
              слов этих жжение
рядом
   с тлением
         слова-сырца.
Эти слова
      приводят в движение
тысячи лет
        миллионов сердца.
Конечно,
     различны поэтов сорта.
У скольких поэтов
          легкость руки!
Тянет,
   как фокусник,
          строчку изо рта
и у себя
      и у других.
Что говорить
        о лирических кастратах?!
Строчку
      чужую
         вставит — и рад.
Это
  обычное
        воровство и растрата
среди охвативших страну растрат.
Эти
  сегодня
      стихи и оды,
в аплодисментах
          ревомые ревмя,
войдут
    в историю
         как накладные расходы
на сделанное
          нами —
                двумя или тремя.
Пуд,
  как говорится,
              соли столовой
съешь
   и сотней папирос клуби,
чтобы
   добыть
       драгоценное слово
из артезианских
          людских глубин.
И сразу
      ниже
         налога рост.
Скиньте
      с обложенья
            нуля колесо!
Рубль девяносто
          сотня папирос,
рубль шестьдесят
          столовая соль.
В вашей анкете
           вопросов масса:
— Были выезды?
          Или выездов нет?—
А что,
    если я
         десяток пегасов
загнал
     за последние
                15 лет?!
У вас —
    в мое положение войдите —
про слуг
       и имущество
                с этого угла.
А что,
   если я
        народа водитель
и одновременно —
          народный слуга?
Класс
    гласит
        из слова из нашего,
а мы,
   пролетарии,
        двигатели пера.
Машину
    души
        с годами изнашиваешь.
Говорят:
        — в архив,
                исписался,
                        пора!—
Все меньше любится,
           все меньше дерзается,
и лоб мой
        время
           с разбега крушит.
Приходит
       страшнейшая из амортизаций —
амортизация
        сердца и души.
И когда
     это солнце
          разжиревшим боровом
взойдет
   над грядущим
          без нищих и калек,—
я
 уже
   сгнию,
       умерший под забором,
рядом
   с десятком
         моих коллег.
Подведите
        мой
          посмертный баланс!
Я утверждаю
        и — знаю — не налгу:
на фоне
     сегодняшних
           дельцов и пролаз
я буду
    — один!—
          в непролазном долгу.
Долг наш —
        реветь
            медногорлой сиреной
в тумане мещанья,
          у бурь в кипеньи.
Поэт
   всегда
         должник вселенной,
платящий
      на горе
          проценты
                и пени.
Я
 в долгу
       перед Бродвейской лампионией,
перед вами,
        багдадские небеса,
перед Красной Армией,
           перед вишнями Японии —
перед всем,
        про что
              не успел написать.
А зачем
      вообще
         эта шапка Сене?
Чтобы — целься рифмой
                и ритмом ярись?
Слово поэта —
          ваше воскресение,
ваше бессмертие,
          гражданин канцелярист.
Через столетья
          в бумажной раме
возьми строку
           и время верни!
И встанет
        день этот
             с фининспекторами,
с блеском чудес
            и с вонью чернил.
Сегодняшних дней убежденный житель,
выправьте
       в энкапеэс
            на бессмертье билет
и, высчитав
        действие стихов,
                    разложите
заработок мой
         на триста лет!
Но сила поэта
          не только в этом,
что, вас
      вспоминая,
           в грядущем икнут.
Нет!
  И сегодня
         рифма поэта —
ласка,
   и лозунг,
         и штык,
             и кнут.
Гражданин фининспектор,
                я выплачу пять,
все
 нули
    у цифры скрестя!
Я
 по праву
        требую пядь
в ряду
    беднейших
        рабочих и крестьян.
А если
    вам кажется,
           что всего делов —
это пользоваться
          чужими словесами,
то вот вам,
        товарищи,
             мое стило,
и можете
       писать
            сами!
1926
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

России

Вот иду я,
заморский страус,
в перьях строф, размеров и рифм.
Спрятать голову, глупый, стараюсь,
в оперенье звенящее врыв.

Я не твой, снеговая уродина.
Глубже
в перья, душа, уложись!
И иная окажется родина,
вижу -
выжжена южная жизнь.

Остров зноя.
В пальмы овазился.
"Эй,
дорогу!"
Выдумку мнут.
И опять
до другого оазиса
вью следы песками минут.

Иные жмутся -
уйти б,
не кусается ль?-
Иные изогнуты в низкую лесть.
"Мама,
а мама,
несет он яйца?"-
" Не знаю, душечка,
Должен бы несть".

Ржут этажия.
Улицы пялятся.
Обдают водой холода.
Весь истыканный в дымы и в пальцы,
переваливаю года.
Что ж, бери меня хваткой мёрзкой!
Бритвой ветра перья обрей.
Пусть исчезну,
чужой и заморский,
под неистовства всех декабрей.
1916
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Себе, любимому

Четыре.
Тяжелые, как удар.
"Кесарево кесарю - богу богово".
А такому,
как я,
ткнуться куда?
Где мне уготовано логово?

Если бы я был
маленький,
как океан,-
на цыпочки волн встал,
приливом ласкался к луне бы.
Где любимую найти мне,
Такую, как и я?
Такая не уместилась бы в крохотное небо!

О, если б я нищ был!
Как миллиардер!
Что деньги душе?
Ненасытный вор в ней.
Моих желаний разнузданной орде
не хватит золота всех Калифорний.

Если б быть мне косноязычным,
как Дант
или Петрарка!
Душу к одной зажечь!
Стихами велеть истлеть ей!
И слова
и любовь моя -
триумфальная арка:
пышно,
бесследно пройдут сквозь нее
любовницы всех столетий.

О, если б был я
тихий,
как гром,-
ныл бы,
дрожью объял бы земли одряхлевший скит.
Я если всей его мощью
выреву голос огромный,-
кометы заломят горящие руки,
бросаясь вниз с тоски.

Я бы глаз лучами грыз ночи -
о, если б был я
тусклый, как солце!
Очень мне надо
сияньем моим поить
земли отощавшее лонце!

Пройду,
любовищу мою волоча.
В какой ночи
бредовой,
недужной
какими Голиафами я зачат -
такой большой
и такой ненужный?
1916
В.В.Маяковский. Стихотворения, поэмы, пьесы.
Минск, Изд-во БГУ им. В.И.Ленина, 1977.
» к списку
» На отдельной странице

Сергею Есенину

Пустота...
        Летите,
              в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
             ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
          это
             не насмешка.
В горле
      горе комом —
                  не смешок.
Вижу —
      взрезанной рукой помешкав,
собственных
          костей
               качаете мешок.
— Прекратите!
            Бросьте!
                   Вы в своем уме ли?
Дать,
    чтоб щеки
            заливал
                  смертельный мел?!
Вы ж
    такое
       загибать умели,
что другой
        на свете
                не умел.
Почему?
     Зачем?
         Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                — Этому вина
то...
     да се...
           а главное,
                  что смычки мало,
в результате
          много пива и вина.—
Дескать,
       заменить бы вам
                     богему
                           классом,
класс влиял на вас,
                и было б не до драк.
Ну, а класс-то
             жажду
                 заливает квасом?
Класс — он тоже
              выпить не дурак.
Дескать,
      к вам приставить бы
                        кого из напостов —
стали б
      содержанием
               премного одаренней.
Вы бы
   в день
        писали
             строк по сто,
утомительно
           и длинно,
                   как Доронин.
А по-моему,
        осуществись
                такая бредь,
на себя бы
         раньше наложили руки.
Лучше уж
       от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
         нам
            причин потери
ни петля,
        ни ножик перочинный.
Может,
     окажись
          чернила в «Англетере»,
вены
    резать
         не было б причины.

Подражатели обрадовались:
                         бис!
Над собою
     чуть не взвод
                расправу учинил.
Почему же
        увеличивать
                  число самоубийств?
Лучше
     увеличь
            изготовление чернил!
Навсегда
        теперь
              язык
                  в зубах затворится.
Тяжело
      и неуместно
              разводить мистерии.
У народа,
      у языкотворца,
умер
   звонкий
         забулдыга подмастерье.
И несут
      стихов заупокойный лом,
с прошлых
        с похорон
                не переделавши почти.
В холм
     тупые рифмы
             загонять колом —
разве так
       поэта
          надо бы почтить?
Вам
   и памятник еще не слит,—
где он,
    бронзы звон
             или гранита грань?—
а к решеткам памяти
                   уже
                     понанесли
посвящений
       и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
       в платочки рассоплено,
ваше слово
         слюнявит Собинов
и выводит
       под березкой дохлой —
«Ни слова,
       о дру-уг мой,
                 ни вздо-о-о-о-ха».
Эх,
  поговорить бы иначе
с этим самым
         с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
            гремящим скандалистом:
— Не позволю
            мямлить стих
                        и мять!—
Оглушить бы
            их
              трехпалым свистом
в бабушку
       и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
           бездарнейшая погань,
раздувая
       темь
           пиджачных парусов,
чтобы
    врассыпную
             разбежался Коган,
встреченных
          увеча
               пиками усов.
Дрянь
    пока что
            мало поредела.
Дела много —
            только поспевать.
Надо
   жизнь
        сначала переделать,
переделав —
            можно воспевать.
Это время —
           трудновато для пера,
но скажите,
          вы,
            калеки и калекши,
где,
   когда,
        какой великий выбирал
путь,
   чтобы протоптанней
                    и легше?
Слово —
      полководец
                человечьей силы.
Марш!
   Чтоб время
            сзади
                ядрами рвалось.
К старым дням
          чтоб ветром
                   относило
только
    путаницу волос.

Для веселия
        планета наша
                 мало оборудована.
Надо
   вырвать
         радость
              у грядущих дней.
В этой жизни
           помереть
                  не трудно.
Сделать жизнь
          значительно трудней.
1926
Примечания:
См. раздел Есенина на этом сайте.
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Сказка о Красной Шапочке

Жил был на свете кадет.
В красную шапочку кадет был одет.

Кроме этой шапочки, доставшейся кадету,
ни черта в нем красного не было и нету.

Услышит кадет - революция где-то,
шапочка сейчас же на голове кадета.

Жили припеваючи за кадетом кадет,
и отец кадета, и кадетов дед.

Поднялся однажды пребольшущий ветер,
в клочья шапчонку изорвал на кадете.

И остался он черный. А видевшие это
волки революции сцапали кадета.

Известно, какая у волков диета.
Вместе с манжетами сожрали кадета.

Когда будете делать политику, дети,
не забудьте сказочку об этом кадете.
1917
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Скрипка и немножко нервно

Скрипка издергалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
"Хорошо, хорошо, хорошо!"
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушел.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
"Что это?"
"Как это?"
А когда геликон -
меднорожий,
потный,
крикнул:
"Дура,
плакса,
вытри!" -
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
"Боже!",
бросился на деревянную шею:
"Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору -
а доказать ничего не умею!"
Музыканты смеются:
"Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!"
А мне - наплевать!
Я - хороший.
"Знаете что, скрипка?
Давайте -
будем жить вместе!
А?"
1914
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Сплетник

Петр Иванович Сорокин
в страсти -
        холоден, как лед.
Все
   ему
      чужды пороки:
и не курит
        и не пьет.
Лишь одна
        любовь
            рекой
залила
    и в бездну клонит -
любит
    этакой серьгой
повисеть на телефоне.
Фарширован
        сплетен
            кормом,
он
  вприпрыжку,
            как коза,
к первым
    вспомненным
            знакомым
мчится
    новость рассказать.
Задыхаясь
        и сипя,
добредя
    до вашей
            дали,
он
 прибавит от себя
пуд
 пикантнейших деталей.
"Ну...-
    начнет,
        пожавши руки,-
обхохочете живот,
Александр
    Петрович
        Брюкин -
с секретаршею живет.
А Иван Иваныч Тестов -
первый
    в тресте
        инженер -
из годичного отъезда
возвращается к жене.
А у той,
    простите,
          скоро -
прибавленье!
       Быть возне!
Кстати,
    вот что -
            целый город
говорит,
    что раз
        во сне..."
Скрыл
    губу
       ладоней ком,
стал
   от страха остролицым.
"Новость:
    предъявил...
            губком...
ультиматум
    австралийцам".
Прослюнявив новость
                вкупе
с новостишкой
        странной
              с этой,
быстро
    всем
       доложит -
                в супе
что
 варилось у соседа,
кто
  и что
      отправил в рот,
нет ли,
    есть ли
        хахаль новый,
и из чьих
        таких
            щедрот
новый
    сак
      у Ивановой.
Когда
    у такого
        спросим мы
желание
    самое важное -
он скажет:
        "Желаю,
            чтоб был
                   мир
огромной
    замочной скважиной.
Чтоб, в скважину
             в эту
                влезши на треть,
слюну
    подбирая еле,
смотреть
    без конца,
        без края смотреть -
в чужие
    дела и постели".
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Стихи о разнице вкусов

Лошадь
    сказала,
        взглянув на верблюда:
"Какая
    гигантская
        лошадь-ублюдок".

Верблюд же
    вскричал:
        "Да лошадь разве ты?!
Ты
 просто-напросто -
         верблюд недоразвитый".

И знал лишь
    бог седобородый,
что это -
    животные
        разной породы.
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Стихи о советском паспорте

Я волком бы
           выгрыз
                 бюрократизм.
К мандатам
           почтения нету.
К любым
        чертям с матерями
                            катись
любая бумажка.
                 Но эту...
По длинному фронту
                   купе
                         и кают
чиновник
         учтивый
                движется.
Сдают паспорта,
                и я
                     сдаю
мою
    пурпурную книжицу.
К одним паспортам -
                    улыбка у рта.
К другим -
           отношение плевое.
С почтеньем
            берут, например,
                            паспорта
с двухспальным
              английским левою.
Глазами
        доброго дядю выев,
не переставая
             кланяться,
берут,
      как будто берут чаевые,
паспорт
       американца.
На польский -
              глядят,
                    как в афишу коза.
На польский -
              выпяливают глаза
в тугой
       полицейской слоновости -
откуда, мол,
            и что это за
географические новости?
И не повернув
              головы кочан
и чувств
        никаких
               не изведав,
берут,
      не моргнув,
                 паспорта датчан
и разных
        прочих
               шведов.
И вдруг,
       как будто
                 ожогом,
                        рот
скривило
        господину.
Это
   господин чиновник
                    берет
мою
    краснокожую паспортину.
Берет -
        как бомбу,
                  берет -
                         как ежа,
как бритву
          обоюдоострую,
берет,
     как гремучую
                  в 20 жал
змею
     двухметроворостую.
Моргнул
       многозначаще
                    глаз носильщика,
хоть вещи
          снесет задаром вам.
Жандарм
        вопросительно
                      смотрит на сыщика,
сыщик
     на жандарма.
С каким наслажденьем
                     жандармской кастой
я был бы
         исхлестан и распят
за то,
     что в руках у меня
                       молоткастый,
серпастый
          советский паспорт.
Я волком бы
           выгрыз
                 бюрократизм.
К мандатам
           почтения нету.
К любым
        чертям с матерями
                            катись
любая бумажка.
              Но эту...
Я
  достаю
         из широких штанин
дубликатом
            бесценного груза.
Читайте,
       завидуйте,
                 я -
                      гражданин
Советского Союза.
1929
В.В.Маяковский. Стихотворения, поэмы, пьесы.
Минск, Изд-во БГУ им. В.И.Ленина, 1977.
» к списку
» На отдельной странице

Стихотворение о Мясницкой, о бабе...

Сапоги почистить - 1 000 000.
Состояние!
Раньше 6 дом купил -
и даже неплохой.
Привыкли к миллионам.
Даже до луны расстояние
советскому жителю кажется чепухой.

Дернул меня черт
писать один отчет.
"Что это такое?" -
спрашивает с тоскою
машинистка.
Ну, что отвечу ей?!
Черт его знает, что это такое,
если сзади
у него
тридцать семь нулей.
Недавно уверяла одна дура,
что у нее
тридцать девять тысяч семь сотых температура.
Так привыкли к этаким числам,
что меньше сажени число и не мыслим.
И нам,
если мы на митинге ревем,
рамки арифметики, разумеется, узки -
все разрешаем в масштабе мировом.
В крайнем случае - масштаб общерусский.
"Электрификация?!" - масштаб всероссийский.
"Чистка!" - во всероссийском масштабе.
Кто-то
даже,
чтоб избежать переписки,
предлагал -
сквозь землю
до Вашингтона кабель.
Иду.
Мясницкая.
Ночь глуха.
Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.
Сзади с тележкой баба.
С вещами
на Ярославский
хлюпает по ухабам.
Сбивают ставшие в хвост на галоши;
то грузовик обдаст,
то лошадь.
Балансируя
- четырехлетний навык!-
тащусь меж канавищ,
канав,
канавок.
И то
- на лету вспоминая маму -
с размаху
у почтамта
плюхаюсь в яму.
На меня тележка.
На тележку баба.
В грязи ворочаемся с боку на бок.
Что бабе масштаб грандиозный наш?!
Бабе грязью обдало рыло,
и баба,
взбираясь с этажа на этаж,
сверху
и меня
и власти крыла.
Правдив и свободен мой вещий язык
и с волей советскою дружен,
но, натолкнувшись на эти низы,
даже я запнулся, сконфужен.
Я
на сложных агитвопросах рос,
а вот
не могу объяснить бабе,
почему это
о грязи
на Мясницкой
вопрос
никто не решает в общемясницом масштабе?!
1921
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Столп

Товарищ Попов
       чуть-чуть не от плуга.
Чуть
  не от станка
          и сохи.
Он -
    даже партиец,
              но он
                  перепуган,
брюзжит
      баритоном сухим:
"Раскроешь газетину -
              в критике вся,
любая
   колеблется
          глыба.
Кроют.
   Кого?
       Аж волосья
встают
     от фамилий
              дыбом.
Ведь это -
        подрыв,
              подкоп ведь это...
Критику
       осторожненько
              должно вести.
А эти
   критикуют,
       не щадя авторитета,
ни чина,
       ни стажа,
              ни должности.
Критика
       снизу -
              это яд.
Сверху -
       вот это лекарство!
Ну, можно ль
       позволить
              низам,
                  подряд,
всем!-
  заниматься критиканством?!
О мерзостях
         наших
            трубим и поем.
Иди
  и в газетах срамись я!
Ну, я ошибся...
       Так в тресте ж,
                     в моем,
имеется
      ревизионная комиссия.
Ведь можно ж,
       не задевая столпов,
в кругу
       своих, братишек,-
вызвать,
    сказать:
         - Товарищ Попов,
орудуй...
     тово...
         потише... -
Пристали
       до тошноты,
              до рвот...
Обмазывают
       кистью густою.
Товарищи,
       ведь это же ж
                подорвет
государственные устои!
Кого критикуют?-
          вопит, возомня,
аж голос
       визжит
              тенорком. -
Вчера -
       Иванова,
сегодня -
        меня,
а завтра -
        Совнарком!"
Товарищ Попов,
       оставьте скулеж.
Болтовня о подрывах -
                     ложь!
Мы всех зовем,
       чтоб в лоб,
              а не пятясь,
критика
       дрянь
           косила.
И это
   лучшее из доказательств
нашей
    чистоты и силы.
1928
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Тамара и Демон

От этого Терека
            в поэтах
                   истерика.
Я Терек не видел.
            Большая потерийка.
Из омнибуса
         вразвалку
сошел,
    поплевывал
            в Терек с берега,
совал ему
       в пену
            палку.
Чего же хорошего?
           Полный развал!
Шумит,
   как Есенин1 в участке.
Как будто бы
         Терек
            сорганизовал,
проездом в Боржом,
               Луначарский.
Хочу отвернуть
         заносчивый нос
и чувствую:
      стыну на грани я,
овладевает
         мною
            гипноз,
воды
   и пены играние.
Вот башня,
      револьвером
            небу к виску,
разит
   красотою нетроганой.
Поди
   подчини ее
         преду искусств —
Петру Семенычу
            Когану.
Стою,
   и злоба взяла меня,
что эту
   дикость и выступы
с такой бездарностью
                    я
                     променял
на славу,
      рецензии,
            диспуты.
Мне место
      не в «Красных нивах»,
                        а здесь,
и не построчно,
            а даром
реветь
   стараться в голос во весь,
срывая
   струны гитарам.
Я знаю мой голос:
            паршивый тон,
но страшен
      силою ярой.
Кто видывал,
         не усомнится,
                     что
я
 был бы услышан Тамарой.
Царица крепится,
            взвинчена хоть,
величественно
         делает пальчиком.
Но я ей
      сразу:
         — А мне начхать,
царица вы
         или прачка!
Тем более
      с песен —
            какой гонорар?!
А стирка —
         в семью копейка.
А даром
   немного дарит гора:
лишь воду —
         поди
            попей-ка!—
Взъярилась царица,
            к кинжалу рука.
Козой,
   из берданки ударенной.
Но я ей
      по-своему,
              вы ж знаете как —
под ручку...
      любезно...
            — Сударыня!
Чего кипятитесь,
            как паровоз?
Мы
  общей лирики лента.
Я знаю давно вас,
               мне
                 много про вас
говаривал
      некий Лермонтов2.
Он клялся,
      что страстью
               и равных нет...
Таким мне
      мерещился образ твой.
Любви я заждался,
              мне 30 лет.
Полюбим друг друга.
                Попросту.
Да так,
    чтоб скала
            распостелилась в пух.
От черта скраду
            и от бога я!
Ну что тебе Демон?
              Фантазия!
                      Дух!
К тому ж староват —
                  мифология.
Не кинь меня в пропасть,
                  будь добра.
От этой ли
      струшу боли я?
Мне
  даже
      пиджак не жаль ободрать,
а грудь и бока —
            тем более.
Отсюда
      дашь
         хороший удар —
и в Терек
      замертво треснется.
В Москве
     больнее спускают...
                        куда!
ступеньки считаешь —
                  лестница.
Я кончил,
      и дело мое сторона.
И пусть,
      озверев от помарок,
про это
      пишет себе Пастернак3.
А мы...
      соглашайся, Тамара!
История дальше
        уже не для книг.
Я скромный,
          и я
            бастую.
Сам Демон слетел,
            подслушал,
                   и сник,
и скрылся,
      смердя
            впустую.
К нам Лермонтов сходит,
                  презрев времена.
Сияет —
      «Счастливая парочка!»
Люблю я гостей.
            Бутылку вина!
Налей гусару, Тамарочка!
1924
Примечания:
1. См. раздел С.Есенина на этом сайте. Обратно
2. См. раздел М.Лермонтова на этом сайте. Обратно
3. См. раздел Б.Пастернака на этом сайте. Обратно
Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Товарищ Иванов

Товарищ Иванов -
          мужчина крепкий,
в штаты врос
          покрепше репки.
Сидит
   бессменно
          у стула в оправе,
придерживаясь
          на службе
                  следующих правил.
Подходит к телефону -
                  достоинство
                        складкой.
- Кто спрашивает?
          - Товарищ тот -
И сразу
     рот
       в улыбке сладкой -
как будто
        у него не рот, а торт.
Когда
    начальство
            рассказывает анекдот,
такой,
    от которого
            покраснел бы и дуб,-
Иванов смеется,
          смеется, как никто,
хотя
   от флюса
          ноет зуб.
Спросишь мнение -
              придет в смятеньице,
деликатно
        отложит
            до дня
                 до следующего,
а к следующему
          узнаете
                мненьице -
уважаемого
         товарища заведующего.
Начальство
        одно
          смахнут, как пыльцу...
Какое
    ему,
      Иванову,
            дело?
Он служит
       так же
            другому лицу,
его печенке,
          улыбке,
              телу.
Напялит
     на себя
          начальственную маску,
начальственные привычки,
                    начальственный
                                 вид.
Начальство ласковое -
                    и он
                       ласков.
Начальство грубое -
                  и он грубит.
Увидя безобразие,
             не протестует впустую.
Протест
      замирает
             в зубах тугих.
- Пускай, мол,
           первыми
                 другие протестуют.
Что я, в самом деле,
            лучше других?-
Тот -
    уволен.
        Этот -
            сокращен.
Бессменно
        одно
           Ивановье рыльце.
Везде
    и всюду
          пролезет он,
подмыленный
        скользким
                подхалимским
                        мыльцем.
Впрочем,
     написанное
          ни для кого не ново
разве нет
        у вас
            такого Иванова?
Кричу
   благим
        (а не просто) матом,
глядя
    на подобные истории:
- Где я?
     В лонах красных наркоматов
или
  в дооктябрьской консистории?!
1927
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Товарищу Нетте, пароходу и человеку

Я недаром вздрогнул.
                    Не загробный вздор.
В порт,
       горящий,
               как расплавленное лето,
разворачивался
              и входил
                      товарищ "Теодор
Нетте".
Это - он.
         Я узнаю его.
В блюдечках-очках спасательных кругов.
-Здравствуй, Нетте!
                   Как я рад, что ты живой
дымной жизнью труб,
                   канатов
                           и крюков.
Подойди сюда!
             Тебе не мелко?
От Батума,
          чай, котлами покипел...
Помнишь, Нетте,-
                 в бытность человеком
ты пивал чаи
            со мною в дип-купе?
Медлил ты.
          Захрапывали сони.
Глаз
    кося
        в печати сургуча,
напролет
        болтал о Ромке Якобсоне
и смешно потел,
               стихи уча.
Засыпал к утру.
               Курок
                     аж палец свел...
Суньтеся -
           кому охота!
Думал ли,
         что через год всего
встречусь я
           с тобою -
                     с пароходом.
За кормой лунища.
                 Ну и здорово!
Залегла,
        просторы надвое порвав.
Будто навек
           за собой
                   из битвы коридоровой
тянешь след героя,
                  светел и кровав.
В коммунизм из книжки
                     верят средне.
"Мало ли,
         что можно
                  в книжке намолоть!"
А такое -
          оживит внезапно "бредни"
и покажет
         коммунизма
                   естество и плоть.
Мы живем,
         зажатые
                железной клятвой.
За нее -
        на крест,
                 и пулею чешите:
это -
     чтобы в мире
                 без Россий,
                            без Латвий*,
жить единым
            человечьим общежитьем.
В наших жилах -
               кровь, а не водица.
Мы идем
       сквозь револьверный лай,
чтобы,
      умирая,
             воплотиться
в пароходы,
           в строчки
                     и в другие долгие дела.

*

Мне бы жить и жить,
                   сквозь годы мчась.
Но в конце хочу -
                  других желаний нету -
встретить я хочу
                 мой смертный час
так,
    как встретил смерть
                        товарищ Нетте.

* Нетте был убит на территории
буржуазной в то время Латвии.
15 июля 1926, Ялта
Русские поэты. Антология в четырех томах.
Москва: Детская литература, 1968.
» к списку
» На отдельной странице

Тропики

(Дорога Вера-Круц — Мехико-сиtи)

Смотрю:
     вот это —
          тропики.
Всю жизнь
     вдыхаю наново я.
А поезд
     прет торопкий
сквозь пальмы,
           сквозь банановые.
Их силуэты-веники
встают рисунком тошненьким:
не то они — священники,
не то они — художники.
Аж сам
     не веришь факту:
из всей бузы и вара
встает
     растенье — кактус
трубой от самовара.
А птички в этой печке
красивей всякой меры.
По смыслу —
           воробейчики,
а видом —
        шантеклеры.
Но прежде чем
            осмыслил лес
и бред,
     и жар,
          и день я —
и день,
     и лес исчез
без вечера
         и без
              предупрежденья.
Где горизонта борозда?!
Все линии
        потеряны.
Скажи,
     которая звезда
и где
    глаза пантерины?
Не счел бы
         лучший казначей
звезды
     тропических ночей,
настолько
       ночи августа
звездой набиты
             нагусто.
Смотрю:
     ни зги, ни тропки.
Всю жизнь
        вдыхаю наново я.
А поезд прет
           сквозь тропики,
сквозь запахи
            банановые.
1926
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Тучкины штучки

Плыли по небу тучки.
Тучек - четыре штучки:

от первой до третьей - люди;
четвертая была верблюдик.

К ним, любопытством объятая,
по дороге пристала пятая,

от нее в небосинем лоне
разбежались за слоником слоник.

И, не знаю, спугнула шестая ли,
тучки взяли все - и растаяли.

И следом за ними, гонясь и сжирав,
солнце погналось - желтый жираф.

Мысль, вооруженная рифмами. изд.2е.
Поэтическая антология по истории русского стиха.
Составитель В.Е.Холшевников.
Ленинград: Изд-во Ленинградского университета, 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Ты

Пришла -
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть -
как девочка мячиком.
И каждая -
чудо будто видится -
где дама вкопалась,
а где девица.
"Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!"
А я ликую.
Нет его -
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.

Песнь Любви. Стихи. Лирика русских поэтов.
Москва, Изд-во ЦК ВЛКСМ "Молодая Гвардия",
1967.
» к списку
» На отдельной странице

Ужасающая фамильярность

Куда бы
      ты
        ни направил разбег,
и как ни ерзай,
и где ногой ни ступи,-
есть Марксов проспект,
и улица Розы,
и Луначарского -
            переулок или тупик.
Где я?
    В Ялте или в Туле?
Я в Москве
       или в Казани?
Разберешься?-
        Черта в стуле!
не езда, а - наказанье.
Каждый дюйм
         бытия земного
профамилиен
        и разыменован.
В голове
        от имен
            такая каша!
Как общий котел пехотного полка.
Даже пса дворняжку
              вместо
                  "Полкаша"
зовут:
   "Собака имени Полкан".
"Крем Коллонтай.
        Молодит и холит".
"Гребенки Мейерхольд".
"Мочала
а-ля Качалов".
"Гигиенические подтяжки
имени Семашки".
После этого
        гуди во все моторы,
наизобретай идей мешок,
все равно -
    про Мейерхольда будут спрашивать:-
"Который?
Это тот, который гребешок?"
Я
 к великим
      не суюсь в почтейнейшие лики
Я солдат
     в шеренге миллиардной.
Но и я
    взываю к вам
            от всех великих:
- Милые,
не обращайтесь с ними фамильярно!
1926
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Универсальный ответ

Мне
  надоели ноты -
много больно пишут что-то.
Предлагаю
        без лишних фраз
универсальный ответ -
                  всем зараз.
Если
   нас
      вояка тот или иной
захочет
     спровоцировать войной,-
наш ответ:
нет!
А если
    даже в мордобойном вопросе
руку протянут -
     на конференцию, мол, просим,
всегда
ответ:
     да!
Если
    держава
          та или другая
ультиматумами пугает,-
наш ответ:
нет!
А если,
    не пугая ультимативным видом,
просят:
   - Заплатим друг другу по обидам,-
всегда
ответ:
    да!
Если
   концессией
          или чем прочим
хотят
    на шею насесть рабочим,-
наш ответ:
нет!
А если
    взаимно,
          вскрыв мошну тугую,
предлагают:
        - Давайте
              честно поторгуем!-
всегда
ответ:
     да!
Если
   хочется
        сунуть рыло им
в то,
    кого судим,
         кого милуем,-
наш ответ:
нет!
Если
   просто
        попросят
             одолжения ради -
простите такого-то -
                  дурак-дядя,-
всегда
ответ:
     да!
Керзон,
   Пуанкаре,
        и еще кто там?!
Каждый из вас
         пусть не поленится
и, прежде
      чем испускать зряшние ноты,
прочтет
     мое стихотвореньице.
1923
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Флейта-позвоночник

 поэма

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю -
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

       1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю -
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только -
слышишь! -
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

       2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет -
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе -
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь -
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный -
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я -
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я - равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне -
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

       3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал -
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
"очень".
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои -
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
"Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!"

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы -
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите -
гвоздями слов
прибит к бумаге я.
1915
Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.
» к списку
» На отдельной странице

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта,
Пели будто:
- Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб.-
Ветром опита,
льдом обута
улица скользила.
Лошадь на круп
грохнулась,
и сразу
за зевакой зевака,
штаны пришедшие Кузнецким клёшить,
сгрудились,
смех зазвенел и зазвякал:
- Лошадь упала!
- Упала лошадь! -
Смеялся Кузнецкий.
Лишь один я
голос свой не вмешивал в вой ему.
Подошел
и вижу
глаза лошадиные...

Улица опрокинулась,
течет по-своему...

Подошел и вижу -
За каплищей каплища
по морде катится,
прячется в шерсти...

И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
"Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте -
чего вы думаете, что вы сих плоше?
Деточка,
все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь".
Может быть,
- старая -
и не нуждалась в няньке,
может быть, и мысль ей моя казалась пошла,
только
лошадь
рванулась,
встала на ноги,
ржанула
и пошла.
Хвостом помахивала.
Рыжий ребенок.
Пришла веселая,
стала в стойло.
И всё ей казалось -
она жеребенок,
и стоило жить,
и работать стоило.
1918
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Христофор Коломб

               Христофор Колумб
               был Христофор Коломб —
               испанский еврей.
                      Из журналов.

            1

Вижу, как сейчас,
          объедки да бутылки...
В портишке,
        известном
              лишь кабачком,
Коломб Христофор
         и другие забулдыги
сидят,
   нахлобучив
          шляпы бочком.
Христофора злят,
         пристают к Христофору:
«Что вы за нация?
            Один Сион!
Любой португалишка
            даст тебе фору!»
Вконец извели Христофора —
                        и он
покрыл
     дисканточком
                  щелканье пробок
(задели
      в еврее
            больную струну):
«Что вы лезете:
            Европа да Европа!
Возьму
   и открою другую
                  страну».
Дивятся приятели:
            «Что с Коломбом?
Вина не пьет,
         не ходит гулять.
Надо смотреть —
           не вывихнул ум бы.
Всю ночь сидит,
           раздвигает циркуля».

            2

Мертвая хватка в молодом еврее;
думает,
      не ест,
            недосыпает ночей.
Лакеев
    оттягивает
            за фалды ливреи,
лезет
    аж в спальни
            королей и богачей.
«Кораллами торгуете?!
            Дешевле редиски.
Сам
   наловит
        каждый мальчуган.
То ли дело
        материк индийский:
не барахло —
            бирюза,
                 жемчуга!
Дело верное:
         вот вам карта.
Это океан,
        а это —
                мы.
Пунктиром путь —
             и бриллиантов караты
на каждый полтинник,
               данный взаймы».
Тесно торгашам.
         Томятся непоседы.
Посуху
      и в год
           не обернется караван.
И закапали
       флорины и пезеты
Христофору
      в продырявленный карман.

            3

Идут,
   посвистывая,
            отчаянные из отчаянных.
Сзади тюрьма.
            Впереди —
                  ни рубля.
Арабы,
    французы,
           испанцы
                  и датчане
лезли
    по трапам
         Коломбова корабля.
«Кто здесь Коломб?
                До Индии?
                      В ночку!
(Чего не откроешь,
          если в пузе орган!)
Выкатывай на палубу
              белого бочку,
а там
    вези
       хоть к черту на рога!»
Прощанье — что надо.
            Не отъезд — а помпа:
день
   не просыхали
            капли на усах.
Время
   меряли,
        вперяясь в компас.
Спьяна
     путали штаны и паруса.
Чуть не сшибли
            маяк зажженный.
Палубные
      не держатся на полу,
и вот,
    быть может, отсюда,
                   с Жижона,
на всех парусах
            рванулся Коломб.

            4

Единая мысль мне сегодня люба,
что эти вот волны
            Коломба лапили,
что в эту же воду
            с Коломбова лба
стекали
      пота
         усталые капли.
Что это небо
        землей обмеля,
на это вот облако,
               вставшее с юга,—
«На мачты, братва!
            глядите —
                  земля!» —
орал
   рассудок теряющий юнга.
И вновь
      океан
           с простора раскосого
вбивал
      в небеса
            громыхающий клин,
а после
      братался
            с волной сарагоссовой,
и вместе
      пучки травы волокли.
Он
  этой же бури слушал лады.
Когда ж
      затихает бури задор,
мерещатся
         в водах
             Коломба следы,
ведущие
      на Сан-Сальвадор.
Вырастают дни
         в бородатые месяцы.
Луны
   мрут
       у мачты на колу.
Надоело океану,
           Атлантический бесится.
Взбешен Христофор,
             извелся Коломб.
С тысячной волны трехпарусник
                           съехал.
На тысячу первую взбираться
                           надо.
Видели Атлантический?
            Тут не до смеха!
Команда ярится —
             устала команда.
Шепчутся:
      «Черту ввязались в попутчики.
Дома плохо?
      И стол и кровать.
Знаем мы
        эти
            жидовские штучки —
разные
    Америки
         закрывать и открывать!»
За капитаном ходят по пятам.
«Вернись!— говорят,
             играют мушкой.—
Какой ты ни есть
            капитан-раскапитан,
а мы тебе тоже
            не фунт с осьмушкой».
Лазит Коломб
         на брамсель с фока,
глаза аж навыкате,
            исхудал лицом;
пустился вовсю:
           придумал фокус
со знаменитым
            Колумбовым яйцом.
Что яйцо?—
            игрушка на день.
И день
     не оттянешь
            у жизни-воровки.
Галдит команда,
          на Коломба глядя:
«Крепка
      петля
          из генуэзской веревки.
Кончай,
    Христофор,
          собачий век!..»
И кортики
        воздух
            во тьме секут.
«Земля!» —
      Горизонт в туманной
                        кайме.
Как я вот
       в растущую Мексику
и в розовый
          этот
             песок на заре,
вглазелись.
      Не смеют надеяться:
с кольцом экватора
            в медной ноздре
вставал
      материк индейцев.

            6

Года прошли.
          В старика
                  шипуна
смельчал Атлантический,
                  гордый смолоду.
С бортов «Мажестиков»
                  любая шпана
плюет
   в твою
      седоусую морду.
Коломб!
    твое пропало наследство!
В вонючих трюмах
            твои потомки
с машинным адом
            в горящем соседстве
лежат,
    под щеку
         подложивши котомки.
А сверху,
      в цветах первоклассных розеток,
катаясь пузом
          от танцев
                до пьянки,
в уюте читален,
              кино
                  и клозетов
катаются донны,
            сеньоры
                  и янки.
Ты балда, Коломб,—
            скажу по чести.
Что касается меня,
            то я бы
                  лично —
я 6 Америку закрыл,
            слегка почистил,
а потом
      опять открыл —
                  вторично.
1925
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Четырехэтажная халтура

В центре мира
             стоит Гиз —
оправдывает штаты служебный раж.
Чтоб книгу
          народ
               зубами грыз,
наворачивается
              миллионный тираж.
Лицо
    тысячеглазого треста
                        блестит
электричеством ровным.
Вшивают
       в Маркса
              Аверченковы листы,
выписывают гонорары Цицеронам.
Готово.
       А зав
            упрется назавтра
в заглавие,
           как в забор дышлом.
Воедино
       сброшировано
                   12 авторов!
— Как же это, родимые, вышло??—
Темь
    подвалов
            тиражом беля,
залегает знание —
                  и лишь
бегает
      по книжным штабелям
жирная провинциалка —
                      мышь.
А читатели
          сидят
               в своей уездной яме,
иностранным упиваются,
                      мозги щадя.
В Африки
        вослед за Бенуями
улетают
       на своих жилплощадях.
Званье
       — «пролетарские» —
                         нося как эполеты,
без ошибок
          с Пушкина1
                   списав про вёсны,
выступают
         пролетарские поэты,
развернув
         рулоны строф повёрстных.
Чем вы — пролетарий,
                   уважаемый поэт?
Вы
  с богемой слились
                   9 лет назад.
Ну, скажите,
            уважаемый пролет,—
вы давно
        динаму
              видели в глаза?
— Извините
          нас,
              сермяжных,
                        за стишонок неудачненький.
Не хотите
         под гармошку поплясать ли?—
Это,
    в лапти нарядившись,
                        выступают дачники
под заглавием
              — крестьянские писатели.
О, сколько нуди такой городимо,
от которой
          мухи падают замертво!
Чего только стоит
                 один Радимов
с греко-рязанским своим гекзаметром!
Разлунивши
          лысины лачки,
убежденно
         взявши
               ручку в ручки,
бороденок
         теребя пучки,
честно
      пишут про Октябрь
                       попутчики.
Раньше
      маленьким казался и Лесков —
рядышком с Толстым
                   почти не виден.
Ну, скажите мне,
               в какой же телескоп
в те недели
           был бы виден Лидин?!
 — На Руси
          одно веселье —
                         пити...—
А к питью
         подай краюху
                     и кусочек сыру.
И орут писатели
               до хрипоты
                          о быте,
увлекаясь
        бытом
            госиздатовских кассиров.
Варят чепуху
          под клубы
                  трубочного дыма —
всякую уху
          сожрет
                читатель-Фока.
А неписанная жизнь
                  проходит
                          мимо
улицею фыркающих окон.
А вокруг
        скачут критики
                      в мыле и пене:
— Здорово пишут писатели, братцы!
— Гений-Казин2,
          Санников-гений...
Все замечательно!
                 Рады стараться!—
С молотка
         литература пущена.
Где вы,
       сеятели правды
                     или звезд сиятели?
Лишь в четыре этажа халтурщина:
Гиза,
     критика,
             читаки
                   и писателя.
Нынче
     стала
          зелень веток в редкость,
гол
   литературы ствол.
Чтобы стать
           поэту крепкой веткой —
выкрепите мастерство!
1926
Примечания:
1. См. раздел А.Пушкина на этом сайте. Обратно
2. См. раздел В.Казина на этом сайте. Обратно
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Эй!

Мокрая, будто ее облизали,
толпа.
Прокисший воздух плесенью веет.
Эй!
Россия,
нельзя ли
чего поновее?

Блажен, кто хоть раз смог,
хотя бы закрыв глаза,
забыть вас,
ненужных, как насморк,
и трезвых,
как нарзан.

Вы все такие скучные, точно
во всей вселенной нету Капри.
А Капри есть.
От сияний цветочных
весь остров, как женщина в розовом капоре.

Помчим поезда к берегам, а берег
забудем, качая тела в пароходах.
Наоткрываем десятки Америк.
В неведомых полюсах вынежим отдых.

Смотри, какой ты ловкий,
а я -
вон у меня рука груба как.
Быть может, в турнирах,
быть может, в боях
я был бы самый искусный рубака.

Как весело, сделав удачный удар,
смотреть, растопырил ноги как.
И вот врага, где предки,
туда
отправила шпаги логика.

А после в огне раззолоченных зал,
забыв привычку спанья,
всю ночь напролет провести,
глаза
уткнув в желтоглазый коньяк.

И, наконец, ощетинясь, как еж,
с похмелья придя поутру,
неверной любимой грозить, что убьешь
и в море выбросишь труп.

Сорвем ерунду пиджаков и манжет,
крахмальные груди раскрасим под панцирь,
загнем рукоять на столовом ноже,
и будем все хоть на день, да испанцы.

Чтоб все, забыв свой северный ум,
любились, дрались, волновались.
Эй!
Человек,
землю саму
зови на вальс!

Возьми и небо заново вышей,
новые звезды придумай и выставь,
чтоб, исступленно царапая крыши,
в небо карабкались души артистов.
1916
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Юбилейное

Александр Сергеевич,
       разрешите представиться.
                        Маяковский.
Дайте руку!
      Вот грудная клетка.
Слушайте,
   уже не стук, а стон;
тревожусь я о нем,
      в щенка смиренном львенке.
Я никогда не знал,
         что столько
               тысяч тонн
в моей
   позорно легкомыслой головенке.
Я тащу вас.
   Удивляетесь, конечно?
Стиснул?
   Больно?
      Извините, дорогой.
У меня,
   да и у вас,
      в запасе вечность.
Что нам
   потерять
      часок-другой?!
Будто бы вода —
         давайте
            мчать, болтая,
Будто бы весна —
            свободно
               и раскованно!
В небе вон
         луна
            такая молодая,
что ее
   без спутников
         и выпускать рискованно.
Я
 теперь
      свободен
         от любви
            и от плакатов.
Шкурой
   ревности медведь
         лежит когтист.
Можно
   убедиться,
      что земля поката,—
сядь
   на собственные ягодицы
                     и катись!
Нет,
  не навяжусь в меланхолишке черной,
да и разговаривать не хочется
                        ни с кем.
Только
   жабры рифм
         топырит учащенно
у таких, как мы,
      на поэтическом песке.
Вред — мечта,
   и бесполезно грезить,
надо
   весть
      служебную нуду.
Но бывает —
         жизнь
            встает в другом разрезе,
и большое
   понимаешь
         через ерунду.
Нами
   лирика
      в штыки
         неоднократно атакована,
ищем речи
      точной
         и нагой.
Но поэзия —
      пресволочнейшая штуковина:
существует —
      и ни в зуб ногой.
Например
      вот это —
         говорится или блеется?
Синемордое,
   в оранжевых усах,
Навуходоносором
         библейцем —
«Коопсах».
Дайте нам стаканы!
               знаю
                 способ старый
в горе
   дуть винище,
но смотрите —
             из
выплывают
      Red и White Star'ы1
с ворохом
   разнообразных виз.
Мне приятно с вами,—
                    рад,
               что вы у столика.
Муза это
      ловко
         за язык вас тянет.
Как это
     у вас
         говаривала Ольга?..
Да не Ольга!
         из письма
Онегина к Татьяне.
— Дескать,
      муж у вас
            дурак
               и старый мерин,
я люблю вас,
   будьте обязательно моя,
я сейчас же
   утром должен быть уверен,
что с вами днем увижусь я.—
Было всякое:
      и под окном стояние,
письма,
   тряски нервное желе.
Вот
   когда
      и горевать не в состоянии —
это,
   Александр Сергеич,
            много тяжелей.
Айда, Маяковский!
         Маячь на юг!
Сердце
   рифмами вымучь —
вот
   и любви пришел каюк,
дорогой Владим Владимыч.
Нет,
   не старость этому имя!
Тушу
   вперед стремя,
я
 с удовольствием
      справлюсь с двоими,
а разозлить —
         и с тремя.
Говорят —
   я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!
Entre nous..2
      чтоб цензор не нацыкал.
Передам вам —
         говорят —
               видали
даже
   двух
      влюбленных членов ВЦИКа.
Вот —
   пустили сплетню,
         тешат душу ею.
Александр Сергеич,
         да не слушайте ж вы их!
Может,
      я
       один
         действительно жалею,
что сегодня
      нету вас в живых.
Мне
   при жизни
         с вами
            сговориться б надо.
Скоро вот
         и я
            умру
               и буду нем.
После смерти
           нам
            стоять почти что рядом:
вы на Пе,
       а я
         на эМ.
Кто меж нами?
      с кем велите знаться?!
Чересчур
   страна моя
      поэтами нища.
Между нами
      — вот беда —
            позатесался Надсон3.
Мы попросим,
      чтоб его
         куда-нибудь
                  на Ща!
А Некрасов4
                 Коля,
                    сын покойного Алеши,—
он и в карты,
        он и в стих,
                и так
                  неплох на вид.
Знаете его?
        вот он
            мужик хороший.
Этот
   нам компания —
                пускай стоит.
Что ж о современниках?!
Не просчитались бы,
                за вас
                    полсотни отдав.
От зевоты
        скулы
            разворачивает аж!
Дорогойченко,
        Герасимов5,
            Кириллов,
                  Родов —
кар он
    однаробразный пейзаж!
Ну Есенин6.
        мужиковствующих свора.
Смех!
    Коровою
        в перчатках лаечных.
Раз послушаешь..
        но это ведь из хора!
Балалаечник!

Надо,
    чтоб поэт
        и в жизни был мастак.
Мы крепки,
    как спирт в полтавском штофе.
Ну, а что вот Безыменский?!
                        Так...
ничего...
    морковный кофе.
Правда,
    есть
        у нас
            Асеев7
                Колька.
Этот может.
    Хватка у него
                моя.
Но ведь надо
    заработать сколько!
Маленькая,
        но семья.
Были б живы —
            стали бы
                по Лефу соредактор.
Я бы
   и агитки
        вам доверить мог.
Раз бы показал:
        — вот так-то, мол,
и так-то...
Вы б смогли —
            у вас
                хороший слог.
Я дал бы вам
        жиркость
            и сукна,
в рекламу б
        выдал
            гумских дам.
(Я даже
    ямбом подсюсюкнул,
чтоб только
        быть
           приятней вам.)
Вам теперь
    пришлось бы
        бросить ямб картавый.
Нынче
    наши перья —
              штык
                да зубья вил,—
битвы революций
    посерьезнее «Полтавы»,
и любовь
    пограндиознее
            онегинской любви.
Бойтесь пушкинистов.
        Старомозгий Плюшкин,
перышко держа,
         полезет
            с перержавленным.
— Тоже, мол,
        у лефов
            появился
                Пушкин8.
Вот арап!
    а состязается —
                с Державиным9...—
Я люблю вас,
    но живого,
        а не мумию.
Навели
    хрестоматийный глянец.
Вы
  по-моему
        при жизни
            — думаю —
тоже бушевали.
        Африканец!
Сукин сын Дантес!
        Великосветский шкода.
Мы б его спросили:
    — А ваши кто родители?
Чем вы занимались
        до 17-го года?—
Только этого Дантеса бы и видели.
Впрочем,
    что ж болтанье!
            Спиритизма вроде.
Так сказать,
    невольник чести...
            пулею сражен...
Их
 и по сегодня
        много ходит —
всяческих
    охотников
        до наших жен.
Хорошо у нас
    в Стране Советов.
Можно жить,
    работать можно дружно.
Только вот
        поэтов,
            к сожаленью, нету —
впрочем, может,
        это и не нужно.
Ну, пора:
    рассвет
        лучища выкалил.
Как бы
    милиционер
        разыскивать не стал.
На Тверском бульваре
        очень к вам привыкли.
Ну, давайте,
        подсажу
            на пьедестал.
Мне бы
   памятник при жизни
            полагается по
чину.
Заложил бы
        динамиту
             — ну-ка,
                 дрызнь!
Ненавижу
    всяческую мертвечину!
Обожаю
    всяческую жизнь!
1924
Примечания:
1. Red и White Star — Красные и белые звезды (англ.). Обратно
2. Entre nous — Между нами (фр.) Обратно
3. См. раздел Я.Надсона на этом сайте. Обратно
4. См. раздел Н.Некрасова на этом сайте. Обратно
5. См. раздел Герасимова на этом сайте. Обратно
6. См. раздел С.Есенина на этом сайте. Обратно
7. См. раздел Н.Асеева на этом сайте. Обратно
8. См. раздел А.Пушкина на этом сайте. Обратно
9. См. раздел Г.Державина на этом сайте. Обратно
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Я (По мостовой...)

По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жестких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле облака
застыли
башен
кривые выи -
иду
один рыдать,
что перекрестком
распяты
городовые.
1913
Русская поэзия серебряного века.
1890-1917. Антология.
Ред. М.Гаспаров, И.Корецкая и др.
Москва: Наука, 1993.
» к списку
» На отдельной странице

* * *

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От слов таких срываются гроба
шагать четверкою своих дубовых ножек.
Бывает, выбросят, не напечатав, не издав,
но слово мчится, подтянув подпруги,
звенит века, и подползают поезда
лизать поэзии мозолистые руки.
Я знаю силу слов. Глядится пустяком,
опавшим лепестком под каблуками танца,
но человек душой губами костяком
. . . . . . .
(неоконченное)

Владимир Маяковский. Лирика.
Москва, "Художественная Литература", 1967.
» к списку
» На отдельной странице

Я и Наполеон

Я живу на Большой Пресне,
36, 24.
Место спокойненькое.
Тихонькое.
Ну?
Кажется - какое мне дело,
что где-то
в буре-мире
взяли и выдумали войну?

Ночь пришла.
Хорошая.
Вкрадчивая.
И чего это барышни некоторые
дрожат, пугливо поворачивая
глаза громадные, как прожекторы?
Уличные толпы к небесной влаге
припали горящими устами,
а город, вытрепав ручонки-флаги,
молится и молится красными крестами.
Простоволосая церковка бульварному
изголовью
припала,- набитый слезами куль,-
а У бульвара цветники истекают кровью,
как сердце, изодранное пальцами пуль.
Тревога жиреет и жиреет,
жрет зачерствевший разум.

Уже у Ноева оранжереи
покрылись смертельно-бледным газом!
Скажите Москве -
пускай удержится!
Не надо!
Пусть не трясется!
Через секунду
встречу я
неб самодержца,-
возьму и убью солнце!
Видите!
Флаги по небу полощет.
Вот он!
Жирен и рыж.
Красным копытом грохнув о площадь,
въезжает по трупам крыш!

Тебе,
орущему:
"Разрушу,
разрушу!",
вырезавшему ночь из окровавленных карнизов,
я,
сохранивший бесстрашную душу,
бросаю вызов!

Идите, изъеденные бессонницей,
сложите в костер лица!
Все равно!
Это нам последнее солнце -
солнце Аустерлица!

Идите, сумасшедшие, из России, Польши.
Сегодня я - Наполеон!
Я полководец и больше.
Сравните:
я и - он!
Он раз чуме приблизился троном,
смелостью смерть поправ,-
я каждый день иду к зачумленным
по тысячам русских Яфф!
Он раз, не дрогнув, стал под пули
и славится столетий сто,-
а я прошел в одном лишь июле
тысячу Аркольских мостов!
Мой крик в граните времени выбит,
и будет греметь и гремит,
оттого, что
в сердце, выжженном, как Египет,
есть тысяча тысяч пирамид!
За мной, изъеденные бессонницей!
Выше!
В костер лица!
Здравствуй,
мое предсмертное солнце,
солнце Аустерлица!

Люди!
Будет!
На солнце!
Прямо!
Солнце съежится аж!
Громче из сжатого горла храма
хрипи, похоронный марш!
Люди!
Когда канонизируете имена
погибших,
меня известней,-
помните:
еще одного убила война -
поэта с Большой Пресни!
1915
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице

Я счастлив!

Граждане,
       у меня
            огромная радость.
Разулыбьте
         сочувственные лица.
Мне
   обязательно
             поделиться надо,
стихами
      хотя бы
            поделиться.
Я
 сегодня
       дышу как слон,
походка
      моя
        легка,
и ночь
     пронеслась,
              как чудесный сон,
без единого
           кашля и плевка.
Неизмеримо
        выросли
              удовольствий дозы.

Дни осени -
            баней воняют,
а мне
    цветут,
         извините,-
                   розы,
и я их,
     представьте,
               обоняю.
И мысли
      и рифмы
            покрасивели
                      и особенные,
аж вытаращит
            глаза
                редактор.
Стал вынослив
            и работоспособен,
как лошадь
        или даже -
                  трактор.
Бюджет
     и желудок
            абсолютно превосходен,
укреплен
       и приведен в равновесие.
Стопроцентная
            экономия
                    на основном расходе -
и поздоровел
          и прибавил в весе я.
Как будто
        на язык
              за кусом кус
кладут
    воздушнейшие торта -
такой
    установился
              феерический вкус
в благоуханных
             апартаментах
                        рта.
Голова
     снаружи
            всегда чиста,
а теперь
      чиста и изнутри.
В день
     придумывает
               не меньше листа,
хоть Толстому
            ноздрю утри.
Женщины
      окружили,
              платья испестря,
все
   спрашивают
            имя и отчество,
я стал
     определенный
                весельчак и остряк -
ну просто -
            душа общества.
Я
 порозовел
        и пополнел в лице,
забыл
    и гриппы
            и кровать.
Граждане,
        вас
          интересует рецепт?
Открыть?
        или...
              не открывать?
Граждане,
        вы
          утомились от жданья,
готовы
      корить и крыть.
Не волнуйтесь,
            сообщаю:
                    граждане -
                               я
сегодня -
          бросил курить.
1929
Владимир Маяковский.
Навек любовью ранен.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.
» к списку
» На отдельной странице
Monster ©, 2009 - 2014